На лице Даши Чуб была прописана смертная тоска.
Ей не хотелось отменять революцию.
И, не меньше, не хотелось обрекать на смерть губастенького «почти гения», защитника обездоленных, знавшего три языка и державшегося на казни очень достойно.
И сейчас два нехотенья успешно слились в одно.
— Еврейские погромы устраивали постоянно — под лозунгом «Бей жидов, спасай Россию».
— А вот не били б жидов, — с упреком сказала Чуб, — Россию не пришлось бы спасать!
— Столыпин считался антисемитом. Митя Богров считал его своим личным врагом. Но никого это не удивляло. Столыпина ненавидели многие, революционеры в особенности. Во время взрыва на столыпинской даче были ранены его дочь и маленький сын. Погибли двадцать семь человек, не имевших к Столыпину отношения, — просители, прислуга. Столыпин на собственные средства поставил обелиск в их память и ввел военно-полевые суды. За полтора года они поставили рекорд казней в России. Виселицу стали называть «столыпинским галстуком». Там у меня внизу законспектировано…
— А это что за цифры, три раза обведенные? — прищурилась Чуб.
— Революционеры, повешенные Столыпиным.
— Ого сколько! — всполошилась Землепотрясная Даша. — Слушай, я не зря говорю. Может, нам лучше самим убить Столыпина, до того как он их повесил? Что-то он мне не нравится.
— Нет, — отрубила студентка. — Это выбор между 1139 повешенными террористами и пятьюдесятью миллионами невинных! — И по точности первой — три раза обведенной — цифры Чуб поняла: похожая мысль посещала анти-революционерку, но была с позором изгнана прочь.
— Думаешь, — после паузы спросила певица, — Бог тоже думает так? Типа пусть вот умрет Маша, но зато выживут Катя и Даша?
— Да.
— Нет, уж лучше пусть Катя, — поправилась Чуб. — А Маша и Даша…
— Мы все не родимся, — сказала Маша. — Все Трое.
— Обидно все-таки, — почесала певица нос, — если Бог действительно думает так. Мне казалось, он должен любить меня лично. Что я на свете для чего-то, а не так, единица в расчетах.
— Смерть не единица, — возразила историчка. — В каждой смерти есть смысл. Нужно думать, что умирая, ты спасаешь других.
— Тогда, — подставила логическую подножку Землепотрясная спорщица, — и в смерти пятидесяти миллионов есть смысл. Бог же их допустил! Вот ты кричала: как Киевица могла бросить Город? Но ладно мы, Киевицы. А как Бог мог? Как он мог допустить революцию?! А ведь смог. Выходит, видел в ней смысл? Ты понимаешь, что идешь против него?
— Нет, — попыталась приподняться студентка. — Революцию сделали люди, которые забыли про Бога! Или, возможно, Бог заранее знал: Катя все изменит, всех спасет. Я же видела «Вертум»! Это предрешено!
— А почему именно Катя?! — Последнее предположение однозначно возмутило Чуб больше, чем все предыдущие.
И в этом тоже была своя логика.
Одно дело, если твоя жизнь — фигня в сравнении с жизнью пятидесяти миллионов людей.
И совсем другое, если сама ты — фигня в сравнении с Катей, которой, видите ли, предрешено спасти пятьдесят миллионов.
— Катя, между прочим, пальцем не пошевелила ради Отмены. Она только бабки гребет. Ладно, что там с револьвером? Когда его надо выхватывать? Сейчас порешаем. — Землепотрясная уперла руки в бока, демонстрируя свою боевую готовность.
— 1 сентября 1911 года, — поспешно просветила ее Ковалева. — Поскольку было полицейское расследование, мы знаем все до дотошных подробностей. В киевском городском театре во втором антракте оперы «Царь Салтан» Столыпин стоял у рампы, рядом с оркестром, и беседовал с подходящими к нему лицами. В конце антракта к нему подошел неизвестный во фраке, приблизившись на расстояние двух шагов, выхватил браунинг и выстрелил два раза. Это было ровно в 11.04. Часы Столыпина разбились и зафиксировали время. Царя в ложе не было, он прибежал на выстрел, решив, что кто-то уронил кому-то на голову театральный бинокль. Столыпин успел перекрестить государя. Артисты на сцене упали на колени, запели «Боже, Царя храни». Столыпина повезли в хирургическую лечебницу Маковского. Это угол нашего Яр Вала и Гончара, такое потрясающе красивое, асимметричное здание в стиле Модерн… Там Столыпин умер. Пуля, прострелившая руку Столыпина, попала в первого скрипача оркестра. На него никто не обратил внимания, один Столыпин, лежа на операционном столе, беспокоился о его здоровье. Врачи обещали ему выздоровление, но Столыпин говорил: «Нет, я чувствую, что умираю». Он стонал от боли только во сне. До последней минуты он сохранял полное самообладанье… Как и Богров. Они вообще чем-то похожи! Оба точно знали, что будут убиты, но шли до последнего. Оба были яростными индивидуалистами, бывшими в оппозиции по отношению и к правым, и к левым. Оба хотели как лучше… Оба защищали евреев. Богров просто не знал, что Столыпин давно пытается протянуть в Думе закон. Он надеялся пересмотреть ограничение прав евреев.