«Завтра 31 августа!»
31 августа Дмитрий Богров пошел в Купеческий сад, собираясь убить Столыпина там. Но не решился. Решение вызревало еще сутки до рокового выстрела в Оперном, смазанного Аннушкиным маслом… А начало зреть прямо сейчас.
«Сейчас он сидит тут и думает, убивать ему или не убивать?
Что я?!
Он бы и номер мой в шортах мог не заметить!»
Даша соображала медленно, — зато действовала быстро. С минуту усердно изображая игривое любопытство, она изучала Митины судьбоносные линии и «внезапно» округлила глаза.
— Ужас что! — «испугалась» гадалка.
— Что?! — моментально схватил он ее за «испуганно» отдернутую кисть. — Говори. Что ты там увидела? Говори. Это важно!
«Попался!»
— Не-зя… Не-зя… — заныла Чуб, стараясь выкрутить ладонь из его оживших, ставших вдруг маниакально-жадными рук. — Мне бабка говорила, не-зя такое рассказывать. Строго-настрого наказывала. Да и нет там у тебя ничего.
«Я — гениальная актриса!»
— Говори, — взмолился губастенький. — Как там тебя? Пуфик. Я тебе… Вот! — Он выпустил ее. Четким, уверенным, отчаянным движением вынул из кармана купюру. — Ну?
Как и было положено по роли «новенькой», Даша уставилась на двадцатипятирублевый портрет Александра III зачарованными глазами бедного кролика.
— Скажешь, твоя будет, — поощрил ее Митя. — Это помимо платы. Ну, что ты там увидела, Пуфик?
Чуб глубоко вздохнула, на выдохе принимая решение.
Старательно засопела, уткнулась пухлым носом в его ледяную ладонь.
«Согреть его… обнять…
Рано!
Не поведется».
— Смерть на тебе, — сказала она, дуя губы и качая головой. — И такая страшная смерть, что всем от нее плохо станет. На сто лет вперед.
«Как я загнула?»
— Плохо? Всем? — повторил он недоуменно.
— Ой как плохо… — еще больше надулась Чуб. — Оттого ты и медлишь, что сам боишься.
— Боюсь, — недобро скривился Богров.
— Боишься-то боишься. Но не смерти!
Над книгою «Тайны судьбы» Даша корпела недолго. Но одно запомнила навсегда — маленькую черточку, свидетельствовавшую: обладатель леденящей руки не боится смерти (на ладони Землепотрясной была точно такая черта!).
«Мы с ним похожи…»
— Не-е, не за жизнь свою ты боишься. Тебе жизнь свою, красивенький, отдать, что мне конфету монпансье скушать. Так всласть, что аж неймется! — заговорила она как по-писаному, разом припомнив все недолгие уроки исторички. Дашу вело вдохновение! — Но медлишь ты оттого, что чуешь-чуешь: у тебя ведь и другая судьба есть.
Она впрямь видела эту развилку!
У Мити и впрямь была другая судьба! Так же, как и у Даши…
— Какая? — спросил он ее пересохшими губами.
— Счастливая! Очень счастливая.
Он помолчал, пытаясь проглотить это слово.
Даша ждала, — внутри стонало, дрожало, щеки нарумянил жар.
«Я — твое счастье! Мы…»
Но он не смог переварить ее обещание.
— Счастливая? — изверг Митя саркастично-презрительно.
Он нервно нацепил на нос пенсне. Взглянул на гадалку.
«Бедненький, он же плохо видит. И волосы у него почти все седые. Сколько ж ему лет?»
Она протянула ладонь, хотела погладить по голове.
Но он оттолкнул ее так неожиданно сильно для его тонких и длинных рук, что Даша отлетела к стене, едва не ударилась головой о медный умывальник. С кресла на нее со звоном упала гитара, украшенная мятым синим бантом.
— Ты, может, счастье в личной жизни имеешь в виду? — кричал Богров. — Женушку-красавицу, пять детишек, конфеты монпансье. Такое счастье ты мне нагадала? Да что ты о счастье-то знаешь?! Кто ты такая? Несчастная калоша. Слепое, забитое, невежественное создание, на которое наше просвещенное, чистоплюйское общество смотрит как на распоследнюю грязную тварь. Угнетаемое, бесправное… У тебя, небось, и паспорта-то нет!
— Есть у меня паспорт! — огрызнулась Чуб, понимая: все, складывавшееся вроде бы так хорошо, резко развернулось и понеслось сломя голову в сторону необратимой катастрофы. — Я, между прочим, звезда! Я — Инфернальная Изида. Инкогнито.
— Изида? — притих он. — Та самая? Которая ноги показывает? Врешь, наверное.
— На, смотри! — Чуб задрала подол платья, демонстрируя поджидающие сценического выхода шорты и мужские носки.
Митя Богров взглянул на них с оскорбительной жалостью.
И отвернулся.
— Я на Изиду-то и шел посмотреть, — сказал он задумчиво. — Дождь, думаю, может, и попаду в кабаре. Погляжу. И тогда уж точно решусь. Это как же низко наше общество пало, если женщина ради пропитания на такое неподобство пошла — ноги показывать.