Митя дернулся.
— Ах, значит, угадала, — с чисто мазохистским сладострастием протянула «Настасья». — Ну что ж, бегите. Доносите на меня, берите свои тридцать сребреников, вам же там щедро платят. Встретимся в Купеческом. Посмотрим, удастся ли вам меня остановить!
Не прощаясь, «Незнакомка» вскочила из-за стола и направилась к выходу.
— Постойте! — Богров бросился следом.
Но Катерина Михайловна не собиралась останавливаться — она уверенно шла по Фундуклеевской вниз, в сторону Крещатика.
— Это не так! — семенил Митя рядом. — Неверно, то, что вы подумали. Вы не представляете… Я вам все, все сейчас расскажу. Даже если вы… И будь что будет! Но этого быть не может. Я ж случайно, совершенно случайно в кофейню пришел, как будто Бог меня вел, хоть я в него и не верю. Послушайте!
— Я больше не желаю вас слушать! — горделиво изрекла «Незнакомка». Со времен ее первого визита в прекрасное Прошлое Крещатик успели перемостить шесть раз, и теперь Катерина бодро вышагивала по удобным и ладным гранитным кубикам.
— Выслушайте меня, умоляю!
Остановив Катю, спешащую, напротив спасенной Машей старокиевской почты, Богров в отчаянии заглянул горделивой даме в глаза.
— Пожертвуйте мне одну минуту. Прошу вас, сюда, во двор, тут нас не услышат… Вы должны знать. Я иду в Купеческий сад, чтобы убить Столыпина, — открыл он ей страшную правду. Которую Катя знала и так.
«Первой встречной… Неудивительно, что тебя повесили», — поморщилась она про себя.
— Вы желаете убить Председателя Совета Министров Столыпина? — сверкнула глазами «Настасья Филипповна». — Какой вы невежда!
— А вы разве…
— Нет! — срезала его красавица. — Конечно же, нет. Я намереваюсь убить царя. Николая II. Вы, видно, ничего и не знаете! А я прекраснейшим образом осведомлена. Некоторое время назад Столыпин подал Николаю особый журнал совета министров о пересмотре постановлений, ограничивающих права евреев. Мне это из достоверных источников известно!
— Это невозможно, — обмяк убийца Столыпина.
— Мне даже списали копию, — чванливо заверила его убийца царя. — Но Николай отказался брать решение на себя. А без высочайшего волеизъявления Дума никак не найдет времени обсудить сей неугодный всем законопроект. Петр Аркадьевич ничего не может поделать. Царь — тряпка! Но я знаю, как решить этот вопрос. Законопроект будет принят!
— Вы ради евреев?.. — обмер Митя.
— Хотя бы ради немногих… Только бы не просыпаться каждый день и не думать, зачем, зачем я живу? Но тише, — приложила Катерина палец к губам. — Если кто-то узнает, что я застрелила царя ради спасенья несчастного народа, несчастный народ первым пострадает за это. Начнутся погромы. Не смейте никому говорить! Более того, на суде я скажу, что убила Николая II, прознав о его преступном прекраснодушии. Скажу, что пришла в негодование от мысли, что наш российский государь намерен подарить гражданское равноправие мерзким жидам. Пусть, пусть Николай станет мучеником! Но тогда уж никто не осмелится не исполнить его последнюю, предсмертную волю, и закон будет принят. Каково?
— Потрясающе! — признал шахматист.
Немыслимая красавица, мыслящая, как сам Достоевский, оказалась к тому же героиней — спасительницей.
— Но, — дошло до него, — вы же погибнете!
— Конечно, погибну, — деловито кивнула Катя. — Меня повесят. Если я спасусь, как, позвольте узнать, я смогу ораторствовать на суде?
— Вас возненавидят! — вскрикнул Богров. — В первую очередь сами евреи.
— Я знаю, — скорбно поджала губы Катя. — Но важно не то, что о тебя говорят, а то, какую пользу ты приносишь. Про того же Столыпина говорят много пакостного. А он…
— От какой непростительной ошибки вы меня удержали! Но я не могу позволить вам умереть. Нет…
— Кроме меня этого не сделает никто, — с достоинством произнесла Катерина.
— Я! Это сделаю я, — выпятился Митя Богров. — Я убью Николая. Я спасу вас.
— Вы только погубите весь мой план, — сказала Катя. — Вы — еврей. Кто поверит, что вы антисемит? А я — православная, дворянского рода.
— Вы правы. — (Даже варясь в ведьмином котле любви и смерти, он не утратил способности логически мыслить — за что заслужил Катино уважение.) — Что ж делать? Вот так отпустить вас на смерть. Вас, самую прекрасную, удивительную, восхитительную женщину, какую я видел. Ведь вы еще можете быть счастливы! Очень счастливы.