Машин взгляд успокоился — теперь он был обращен под ноги. Наклонный, покрытый скользким снегом Андреевский спуск подарил оправдание.
— Скажите, Михал Афанасьевич, — расхрабрилась она на двенадцатом шаге, — вы верите в невозможное?
— Зависит от того, насколько оригинально вы изволите понимать невозможное. — Голос невидимого ей собеседника был вежливым, мягким, чуть ироничным.
Но желавшим понять.
— Например, что однажды к человеку может прийти Мефистофель.
— Что ж… Такое очень возможно.
— Вы верите в Сатану?
— Церковь решительно убеждает нас в его существовании. Тот, кто верит в Бога, верит и в Дьявола. — Он сказал это как нечто само собой разумеющееся.
— Об этом я как-то не думала…
Она подняла на него глаза.
И испытала пустоту разочарования.
Спутник не был Булгаковым!
Машин Булгаков был совершенно иным — сорокалетним. С моноклем в правом глазу. С жесткой линией рта, с сильными глазами.
А этот был лишь повзрослевшим гимназистом, встреченным ею на Владимирской горке. Все еще чересчур молодым. Хотя и успел стать почти ровесником Маши.
Но Машин Булгаков — не мог быть ее ровесником!
И все же:
— Значит ли это, что добро так же неотделимо от зла? — взволнованно спросила она его.
— Вы спрашиваете меня, точно я пророк. — Он улыбнулся. Улыбка сделала студента университета еще более юным — еще более не Михал Афанасьевичем.
Однако другого Михал Афанасьевича в Машином распоряжении не было.
— А в ведьм вы верите?
— Как же не верить, если у Гоголя бурсак Хома Брут вышел вон из тех ворот Академии, да так и не вернулся к братии? — показал ей улыбчатый студент на здание Киево-Могилянской.
Он, конечно, шутил.
Они стояли на Контрактовой. Сбоку к Городскому-Контрактовому дому прилепился веселый базарчик-«толчок», обнимавший кольцом фонтан «Самсон» — его воде приписывали целебные свойства. Вокруг торговали дешевыми крестиками, иконками, корзинами, стеклярусом. На крыше балагана сидел Святочный дед и бросал афиши в толпу.
— Начинается представление всему миру на удивление! — кричал зазывала.
«Сегодня же Рождество…. 25 декабря. Первый день Святок.
Мишу наверняка ждут дома, где…»
«всегда в конце декабря пахло хвоей, и разноцветный парафин горел на зеленых ветвях». «О, елочный дед наш, сверкающий снегом и счастьем!»
— Вы что-то еще хотите спросить?
Она хотела спросить его многое.
Что он хотел сказать, умирая, повторяя: «Чтоб знали, чтоб знали»?
Но этого он не знал.
Что он знал про трамвай?
Кто стал его Сатаной, ставшим в «Белой гвардии» Михаилом Шполянским, стараниями которого пал Великий Город? И почему все-все-все, случившиеся с ней, было только ради Него?
Но он не знал.
И не узнает. Так же, как и она.
— А вы могли бы поверить в перемещенья во времени? В то, что можно попасть в будущее? Или в прошлое, — заторопилась Маша.
— Это было б занятно. — Он смотрел на нее со спокойным вниманием старшего брата, привыкшего выслушивать девичий лепет.
Его глаза, такие похожие на голубой камень в перстне Демона, переливались множеством граней: ирония, любопытство, нежное предчувствие праздника.
Но грани, которую она надеялась там разглядеть, — бесконечной булгаковской веры в безграничность пространства и времени, проникшись которой Маша в свое время легко, без сомнений переступила в Киев-иной, — в его глазах не было.
Вовсе.
— Боюсь, вы не поверите мне, — сделала вывод она. — Но все равно я должна вам сказать. Умоляю, прежде чем вы признаете меня умалишенной, дайте мне минуту — всего одну, — попросила она. — Я жила в XXI веке. И там, где я жила, все знали вас!
— Знали меня?
Ирония. Вежливая ирония!
— Все знали вас как ПИСАТЕЛЯ, — сказала больше-не-Киевица. — Великого писателя. Я знаю, вы не верите мне. Но я могу доказать.
Волнуясь, совершая бесполезные жесты, она развернула принесенный сверток.
Она протянула ему красную книгу.
— Здесь указан год. А впереди предисловие. С картинками. Вы узнаете себя.
Ирония исчезла.
Переливчатые грани погасли.
Он стал серьезен. Серьезен, как врач, принимающий больную с диагнозом «шизофрения, как и было сказано».
Серьезен, как судья, которому предстояло произнести приговор.
Он взял книгу. Открыл титульный лист. Взглянул на год.
«2001» удивил, но нимало не убедил его — бумага стерпит любой год, какой не пропечатай на ней.
Он пролистнул страницу, другую.
Он не мог не узнать свое фото.
«Михаил Булгаков гимназист. 1908 г. Фото П. Блоневского в Киеве».