Ночами было страшно. Ветер завывал в разбитых окнах, где-то скрипели старые доски, а иногда во дворе раздавались шаги. Алекс не спал. Он прижимал Лию к себе и слушал. Всегда слушал.
Но люди бывают разными.
Иногда мимо дома проходили пожилые женщины с авоськами. Однажды одна из них, седая бабушка в тёплом платке, остановилась, посмотрела на них и ничего не сказала. Но на следующий день она оставила у калитки свёрток. В нём был кусок хлеба, яблоко и кусочек сыра.
— Это для нас? — спросила Лия.
Алекс пожал плечами.
— Просто возьми.
Она взяла, откусила маленький кусочек и протянула ему остальное.
— Ты тоже ешь.
Он взял. Они ели медленно, растягивая каждый кусочек.
А на следующий день был новый свёрток. А потом ещё один. Они не знали, кто из женщин оставлял им еду. Может, одна, может, несколько. Никто с ними не говорил. Но каждый раз, когда Алекс выходил во двор, он чувствовал взгляды.
Но самое страшное было не это. Самое страшное было то, что мать так и не вернулась.
Они не знали, сколько прошло времени.
Дни сливались в одно длинное, бесконечное ожидание. Алекс не умел считать недели, не умел определять, когда один месяц сменялся другим. Просто стало холоднее. Сырость забиралась под одежду, делая ночи невыносимыми. Лия всё чаще кашляла, её руки становились ледяными, но она не жаловалась. Она никогда не жаловалась.
Алекс научился выживать. Он таскал еду с рынков, находил старые газеты, чтобы стелить их на пол, пытался сделать хоть какое-то укрытие из мусора и тряпья.
А потом однажды она вернулась.
Это было странно.
Лорен не появлялась так долго, что он уже почти перестал надеяться. Или бояться. Может, даже в глубине души он хотел, чтобы она не вернулась. Что-то внутри него твердило: если она не приходит, значит, так лучше.
Но однажды, когда он вышел во двор в поисках еды, она просто стояла там.
Как будто и не было этих недель. Как будто не было ни холода, ни страха, ни этой проклятой заброшки, где они жили, словно крысы.
Но вот она стояла. Высокая, худая, ещё более измождённая, чем раньше. Волосы – тёмные, с неестественными рыжеватыми прядями, спутанные, грязные, собранные кое-как в хвост. Губы сухие, растрескавшиеся, накрашенные тёмной помадой, которая давно потеряла ровность. Её глаза – блекло-голубые, пустые, затянутые лёгкой пеленой. В них не было ни капли радости. Ни капли сожаления.
В руках у неё дрожала сигарета, тонкие пальцы с облупившимся лаком сжимали её так, будто это была последняя вещь, которая ещё имела смысл.
Запах её тела – смеси старого пота, алкоголя, табака и дешёвых духов – ударил Алекса в нос ещё до того, как она заговорила.
— Ты вырос, — сказала она.
Голос – хриплый, надтреснутый, словно от постоянного курения. В нём не было ни капли удивления. Только усталость.
Алекс не ответил.
Просто смотрел. Смотрел и ждал, когда злость в его груди вырвется наружу, когда он набросится на неё с криками, требуя объяснений. Но ничего не происходило. Он чувствовал только холодную пустоту. Какого чёрта ты здесь? Ты нас бросила. Ты даже не пыталась нас найти. Ты знала, где мы, но не пришла.
Лия выглянула из-за двери, её худенькое тельце дрожало от холода.
— Мама? — её голос был едва слышным.
И Лорен улыбнулась. Та самая улыбка, пустая и ленивая, которую Алекс помнил с детства. Улыбка, за которой не стояло ничего. Ни любви. Ни сожаления. Ни даже капли стыда.
Алекс чувствовал, как его пальцы сжимаются в кулаки.
Она вернулась. Но зачем?
Лорен затянулась сигаретой, лениво стряхнула пепел на мокрую землю. В её лице не было ничего материнского, ничего тёплого. Просто усталость, смешанная с каким-то равнодушным смирением. Она смотрела на них так, будто видела не своих детей, а пару бездомных щенков, случайно встретившихся ей на пути.
Лия не двигалась. Она вцепилась в свою куклу – ту самую, потрёпанную, с выцветшими глазами и оторванным ухом, – и смотрела на мать широко раскрытыми глазами. В этих глазах был страх. Осторожность. Но где-то глубоко внутри – надежда. Алекс знал этот взгляд. Он видел его раньше. Каждый раз, когда Лорен возвращалась. И каждый раз всё было одинаково.
Она уходила, пропадала на недели, а потом появлялась на пороге, пахнущая чужими мужиками, спиртом и табаком, с запутанными волосами и темными тенями под глазами. Она улыбалась, тёрла глаза костяшками пальцев и говорила: «Ну что, дети, скучали?»
И Лия кивала. Всегда кивала.