Серо в окошках, хмуро в избе, а в душе у Кольки свет, радость, и он, окончательно освободившись ото сна, весело протирает глаза.
«Что это мне так радостно? — дивится он и бессмысленно улыбается. — Как мне хорошо! Пошто мне так хорошо?»
Сегодня в школу не идти — выходной. Скоро прибежит Санька, и они понесутся в лес за опятами, которых нынче народилось тьма-тьмущая, с каждым старым пеньком хороводятся. Колька захватит с собой новый лук и три стрелы с железными наконечниками (их он сделал вчера вечером). Возле дома стрелять опасно: третьего дня Санька чуть-чуть не попал стрелой в соседскую корову. Вот было бы шуму! На улице поиграют в чижика, запустят змея (ветерок есть, вон как громыхает кровлей-то), — до облаков взлетит. На огород сбегает, огурцов, бобов, стручков поест. И мало ли что еще можно за день-то сделать, ого-го!
Торопливо вошла в избу мать с пустым ведром. Заулыбалась.
— Вставай давай, Коленька. А то и царство небесное проспишь.
Подошла, погладила сына по груди.
— Потя-гу-шень-ки! Вставай, щас завтракать будем.
— А что сделала?
— Завариху.
— А молоко есть?
— Найдем маненько.
«Какая она все же добрая, — думает Колька. — Она самая, самая лучшая, моя мама».
Он чувствовал себя с ней, как за каменной стеной, ему казалось, что она ну все-все понимает, все может, все на свете умеет. И, глядя на нее доверчивыми, влюбленными глазами, Колька вскакивает с постели.
— Отца дожидаться не будем. Он пошел тут к одному на Запрудную улицу, замок наладить.
На столе большая сковородка с заварихой — зажаренным тестом, поверх которого налито топленое масло.
Они не успели вылезти из-за стола, как под окном послышалась песня:
Это надсажался Василий Кузьмич, он уже успел где-то нахлестаться. Наверное, у тех, кому чинил замок. Подвыпив, он завсегда поет, хрипловато, с каким-то упрямым, неприятным нажимом поет. И только эту казачью песню. Почему только эту, никто не знает.
— Ой, господи, опять налакался! — досадливо хлопнула себя по коленям Мария Терентьевна.
Василий Кузьмич по-пьяному тяжело перешагнул через высокий порог и громко проговорил:
— Дай-ка денег, Те-рен-тьев-на!..
Странный у него голос, будто грубо спорит с кем-то. Всегда такой. Василию Кузьмичу кажется, что так солиднее: и домашние больше слушаются, и чужие. Слушаются и… даже побаиваются.
Когда он бывал пьян (справедливости ради скажем, что мужик этот пил редко, хотя и помногу) и недоволен женой, то звал ее не по имени, как обычно, а по отчеству. И женщина всякий раз настораживалась, слыша мужний требовательный голос: «Те-рен-тьев-на!»
— Так ить у нас нетука, Васил.
— Как это нетука?
— Да вот вчерась последню трешку истратила. У нас и вообще их, денег-то, кот наплакал.
— Не заливай давай.
— Ну нет, говорю. И потом, Василий, скока же можно пить.
— Давай, говорю!
— Ну я же сказала, что нету.
— Врешь!
— Ну нету же!
Мария Терентьевна поморщилась, как от боли:
— Ведь ты уже порядком выпил. И хватит. А то опять будешь на корячках ползать. Раздевайся-ка давай. — Засуетилась. Притащила из кухни табуретку. — Поешь-ка давай. Садись. А то уже остыло.
Она говорила что-то не то и не таким голосом. Даже Кольке было ясно, что деньги у нее все же есть.
— А ты че это хвост-то поднимаешь? Я тебе чего сказал?
— Ну, Василек… Не надо, Василек, — тихо, ласково произнесла Мария Терентьевна.
Но Василий Кузьмич, видать, уже плохо соображал и дико упрямился:
— А ну быстро!
— Господи! И за что такое наказанье?
— Ты слышишь?! — Он грубо толкнул жену в плечо. Трезвый, он и пальцем не трогал ее, а под пьяную лавочку мог и толкнуть.