— Уйди! Уйди, говорю!
Стихло. А потом опять:
— Уйди, ирод!
Колька выскочил на улицу. Санька побежал в избу, звать отца.
Мария Терентьевна лежала на ступеньках крылечка, взлохмаченная, испуганная и сердитая. Наклонившись над нею, Василий Кузьмич кричал что-то непонятное, несуразное:
— Разуй шары-то, ядрена мать! Хоть ты ей кол на голове теши. Будь ты неладна!
Колька встал между отцом и матерью.
— Уйди!
Отец небрежным движением руки отбросил сына и, когда тот, едва удержавшись на ногах, снова подскочил, толкнул его в грудь, легко толкнул, но Колька, попятившись, зацепился за ступеньку крыльца и упал. Рассердился оттого, что упал и, вскочив, закричал:
— Бей! Бей, хулиган!
Он и сам испугался слова «хулиган», которое как-то случайно слетело с языка.
— Бей! Убивай! — кричал Колька, понимая, что его крик слышат на улице, и радуясь этому. Он знал, что отец никого убивать не собирается, баламутит только, а все же кричал «убивай!», чувствуя от этого какое-то странное, непонятное ему удовлетворение, даже удовольствие.
Во двор забежали Санька с отцом.
— Ты чего это вытворяешь, Василий? — удивленно сказал Егор Иванович.
— А, легок на помине! Явился, не запылился.
— Ой, как нехорошо! Не-хо-ро-шо, слушай.
— Ты чего лезешь, куда тя не просят?
— Ну как тебе не стыдно, елки-палки?
— Он, вишь ли, командовать пришел. А кто тебя звал?
— Вставай, Терентьевна! Взяла бы да и угостила его чем-нибудь по дурной-то башке.
Мария Терентьевна встала и, оправив платье, робко, с надеждой глядела на Егора Ивановича.
— Ты чего тут, собственно, шеперишься?! — повысил голос Василий Кузьмич. — Иди у себя командуй.
— Я нигде не командую. Даже пьяный. Иди, слушай-ка, отдыхать.
— Не лезь ко мне.
— Не лезу, не лезу.
— И давай, уматывай отсюдов. — Василий Кузьмич резко махнул рукой: — Ать, два!..
— Уйду, уйду. Тока ты иди спать. Нечего над людьми изгаляться.
— Я знаю, когда мне спать.
— Ой, господи, как он мне седни надоел, — тихо проговорила Мария Терентьевна.
— Заткнись! — повернулся к ней Василий Кузьмич.
— Только и знает: замолчи да заткнись. Трезвый ничего. А как налакается… — Она махнула рукой. — И на свет белый не глядела б.
— Убирайся!!
— Ну, что ж, Терентьевна. С им тебе нельзя оставаться. Забирай своего Кольку и пойдем ко мне. До завтрева.
— Да как я его одного-то оставлю? Он тут такого набедокурит, что…
— Убирайся, говорю! — Василий Кузьмич и до этого набычивался, а сейчас так и вовсе зверем глядел.
— Эх, Василий, Василий!
— Уходи счас же! — Это прозвучало уже вовсе зло.
— Ну, чего надсажаешься-то, глупый?
— Уходи!! — на всю улицу орал Василий Кузьмич.
Старший Семенов молча слушал и все больше хмурился. Он и так много наговорил сегодня, что случалось с ним лишь тогда, когда он волновался.
Видя, что сосед молчит, Малахов вовсе разошелся и ругался уже только матерно.
— Прекрати! — вдруг крикнул Егор Иванович. — Или я тебе счас врежу. Ты меня знаешь. Ей-богу, врежу.
И Малахов «прекратил». Конечно, он еще «повзбуривал», сердито глядя на старшего Семенова, а потом неторопливо, с достоинством зашагал под сарай, продолжая ругаться, но уже вполголоса:
— Идите вы! Плевать я на вас всех хотел…
Санька едва сдерживался, чтобы не подпрыгнуть от радости.
Рано утром (был выходной) Колька ушел в лес, чтобы не видеть отца, мертвецки спавшего на полу возле печи, и долго бродил по мягким тропинкам, любуясь разноцветьем осеннего леса, слыша, как деревянно шуршит под ногами трава; побывал у Чусовой, которая по-осеннему потемнела, онемела и, насбирав полную корзину опят, возвратился домой, надеясь, что отца уже нет, — он еще позавчера собирался ехать за дровами. Но тот был дома, ходил, опустив голову, кисло морщился, и было видно, что он мучается, страдает, вспоминая вчерашнее. И вот всякий раз так: будучи на взводе, частенько шумит, а протрезвев, начинает раскаиваться, корить себя, тяжело, по-медвежьи шагая по двору, сопит, сморкается. Правда, признаваться во всем этом никак не хочет. И сейчас, увидев сына, он сказал как бы между прочим, будто ничего такого вчера не случилось:
— У, скока опят-то насбирал.
— Он уже корзин десять, наверно, за месяц-то приташшил, — сказала Мария Терентьевна. — И малины вон скока насобирал. Ты думаешь, чье вчерась варенье-то ел? Из его малины ел. Ничего-то не видишь.