Через неделю пьяный отец замерз на улице.
Сейчас Боктанка показалась Настырнову грязной и неопрятной; пахло чем-то застоялым и гнилым. Раздражал вид купеческих особняков с напыщенными фасадами, с крикливо разрисованными ставнями, нелепыми башенками, железными петухами у труб. Дома рабочих, расположенные на кривых улочках, казались слишком маленькими, жалкими, а сараи, ворота и заборы нелепо большими. Иван остановился возле одного из таких домов. Он был ему хорошо знаком, этот дом с рябиной у окон, с высоким забором, через который нельзя было пролезть и сквозь который нельзя было что-либо увидеть.
Он услышал ее голос, доносившийся из сеней. Вот она засмеялась. Почему она так противно смеется? Не смех, а какой-то грубый хохот.
Она сразу же выскочила, услышав его голос. Глянув на него, захохотала:
— Какая у тя бородища-то! Господи, какая борода! Ха-ха-ха! Ой, не могу! Ей-богу, не могу! Ой, уйди к лешему, не смеши.
Видать, ей было шибко смешно, она стала даже взвизгивать и хвататься за живот.
Иван все лето не брился и не видел своего лица. Надо бы прежде привести себя в порядок, а потом приходить, но так хочется поговорить с людьми, а особенно с ней. Он несколько месяцев говорил только сам с собой и уже привык к своему монотонному бормотанию. Трудно быть одному, и, разговаривая сам с собой, человек как бы обращается к невидимому, доброму, понятливому собеседнику.
Шура хохотала, а он критически осматривал ее. Какая она неуклюжая, на обвислых щеках красные пятна, на шее пот. Ему холодно, а ей жарко.
— Ха-ха-ха!!
Почему он раньше не замечал, что она такая неприятная?
— Заходи. — Женщина прижалась к нему плечом. — Смотри, а то тут один хахаль уже давно подбирается ко мне. Ха-ха-ха! Он ведь не знает, что у меня дед есть. Ха-ха-ха! Сядем, что ли?
Иван сказал, что спешит.
— Много ли золотишка-то принес?
И, выслушав его ответ, брезгливо поморщилась:
— Э, че от тебя ждать!
Она тоже критически осматривала его постаревшее лицо, рваную, грязную, пахнущую копотью одежонку.
Раньше он был с ней нахален и болтлив. Сейчас она смотрела на него с явным разочарованием. Проговорила уже без смеха:
— Все лето прошатался. И только это несешь?
— Только это.
— Что-то не получается у тебя.
— Да, не получается.
— Бочкарь ишо одну лавку открывает. Вот тут, наискосок. Зимой он полно шкурок всяких привез. От охотников.
— Надул их.
— Да почему надул? Ээ, — она насмешливо хмыкнула, пропела что-то про себя, посмотрела по сторонам и сказала: — Какой-то ты седни неинтереснай. Какой-то ты не такой.
Он не знал, о чем говорить с ней. Глупые бараньи глаза. И смех этот… излишне громкий, грубый.
Он шел по дороге, улавливая любопытные, изучающие взгляды редких прохожих. Кто-то крикнул:
— Ты что это, Ванюшка, странником заделался?
Это был Бочкарь, толстый (потому и Бочкарем прозвали), крепкий старик в старом-престаром порыжевшем полушубке, новых хромовых сапожках и новенькой щегольской фуражке с блестящим козырьком. Бочкарь был оригиналом и любил одеваться так вот странно — в новенькое, дорогое и в рванье.
— Ты это откуда явился, с каторги что ли? — Он говорил грубовато, противным покровительственным тоном. — Что молчишь?
Иван сказал, что возвратился из тайги.
— Небось все карманы набил золотишком?
— Кое-что нашел.
— Ври!
— Думаю скупить все твое хозяйство.
Встречаясь с купцом в прежние времена, Иван робел, голос у него напрягался, становясь просящим и жалким. А сейчас он совсем не боялся Бочкаря. И дурачился.
Купца передернуло. Сам он мог грубить, язвить, насмехаться, но не терпел такого же отношения к себе.
— Оно и видно, что нашел. Придешь завтра ко мне часов этак в десять утра. — Он помолчал. — Нет, часов в одиннадцать. Понял? — Бочкарю захотелось как-то сломить Ивана, подчинить себе. — Я ведь вижу: скотины у тебя — таракан да жужелица, посуды — крест да пуговица, одежи — мешок да лапти.
— Что поделаешь, — вздохнул Иван. Вздох был фальшивый, но Бочкарь этого не заметил.
— В одном кармане пусто, в другом нет ничего.
— Да, — робко и тихо проговорил Иван.
— Зайдешь, и дам тебе… — Он помедлил. — Дам тебе… сколько-нибудь денег.
Купец наслаждался Ивановой униженностью, это Настырнов видел по его глазам, чувствовал по его голосу.
— Будут деньги — отдашь. Понял?
— Спаси вас Христос. Только лучше уж позже.
— Что?!
— Зимой, может. Или к весне поближе.
— Ты что, смеешься, сукин сын?!
Он готов был ударить Ивана.