— Работяги, но все для себя. Картошки у них — завались и всяких других овощей тоже. Корова породистая, до двадцати пяти литров дает. Телку держат, свиней, овечек, куриц. Даже гусей. Излишки — в город тянут, машина-то всегда под рукой.
— Она же не его личная?
— За таким разве уследишь? Да это все можно и по пути… Девки, между прочим, поглядывают на него. И танцует он здорово.
Жене были неприятны слова «Танцует здорово». Сам он танцевать не умел, а плясал так, что у людей, глядевших на него, появлялась на лице ехидная улыбка: «Уж хоть не выходил бы ты, длинноногий».
— Ребята побаиваются его. Драться любит. Смехи: поранится когда — кричит: «Мне не страшно, у меня доктор домашний».
Санька с дружками куда-то ушел, и Женя обрадовался, но вскоре они вернулись и были уже явно навеселе, кривлялись, грубо и пошло шутили, обнимали девок. Санька много танцевал, нарочно смешно дрыгая ногами.
— Пойдем, что ли, потанцуем, — сказала Гутя.
— Я не умею.
— Но? — удивилась она. — Нет, в самом деле?
— В самом деле.
— А я почему-то думала, что все городские хорошо танцуют. На уборку к нам студенты приезжали. Наробятся, а все ж таки танцевать им обязательно надо.
Он хотел сказать, что и в городе ребята самые разные, но замолчал, увидев Саньку, который, набычившись и грубо отстраняя танцующих, шел к ним пьяной, развязной походкой.
— Че к ней пристаешь? — прохрипел Санька, недобро смотря на Женю.
— Ничего не пристает, сам ты отстань! — крикнула Гутя.
— Сиди, жужелица!
— Ты чего обзываешься? Уходи отсюда!
— Выйдем на улицу, потолкуем. — Он вульгарно мотнул головой.
— Не ходи! — сказала Гутя.
— Гуть-ка!..
— Отвались!
— Что вам нужно от меня? — как можно строже спросил Женя.
— Пой-дем!
— Еще раз повторяю, что нужно? Говорите здесь.
— Пошли на улицу.
— Никуда я не пойду.
— Трусишь? Нет, пойдешь! Тока на старух налетать мастак.
«На мать намекает, — подумал Женя. — Это она ему…» Но даже в этом нелепом положении он не обошелся без шутки: «Научные исследования всегда сопряжены с опасностями».
— Оставьте меня в покое.
Санька схватил Женю за руку и потащил к двери. Женя оттолкнул его.
— Ах ты, муха дохлая!
— Да что это такое! — закричал Женя. — Ты пьян. Ты хулиган. Уведите его!
Танцы прекратились.
— Не надо, Сань, — просил Мясникова один из его приятелей, стараясь закрыть собой Женю. — Давай спляшем, Сань.
Санька отшвырнул приятеля и опять схватил Женю, на этот раз за борта пальто.
Он сжимал борта с лошадиной силой и смотрел так, будто хотел проглотить или, по крайней мере, в порошок стереть Женю. Жене стало страшно, и, видимо, оттого он закричал еще сильнее:
— Ну, ты за все ответишь!
— Чего пристал? — подскочила к Саньке Гутя. — Отпусти! Отпусти, тебе говорят. — Она стала отдирать Саньку от Жени.
— Уйди, Гутька! Слышь?
Какой-то парень в стороне злобно хихикал и радостно твердил: «Вот счас, вот счас…» И странно: этот противный голосишко Женя слышал лучше всех других, более громких голосов.
Подбежал баянист и тоже начал отдирать Саньку от Жени и уговаривать, но уже командным голосом:
— Товарищ Мясников, прекратите безобразие! Товарищ Мясников!
Визжали девчонки.
Женя безуспешно пытался вырваться, с ужасом чувствуя, что, пожалуй, вот-вот заплачет. Уперся руками в грудь Саньки, рванулся и чуть не задушил себя; крикнул, сам не зная что, и ткнул Мясникова коленом в брюхо. Ткнул слабо, желая лишь как-то воспротивиться и не быть куклой. А Санька рассвирепел:
— Ты бить меня… глиста очкастая?! Бить меня!..
Он ударил кулаком, как чугуниной, Жене по носу и, распаляясь, заорал на весь клуб, заматюкался. Его схватили баянист и двое парней, но он отбросил их и снова со всей силой ударил Женю по лицу. У Жени упали очки — и все вокруг покрылось туманом, стало неясным, расплывчатым. Он даже расслышал, как под Санькиным валенком хрустнуло стекло очков. Этот хруст озлобил Женю больше всего, и он, простонав, ринулся на противника, замолотил кулаками. Санька схватился за глаз. Женя решил, что пора бежать, но в этот же миг был отброшен к стене, спиной на перевернутые скамейки.
— Да держите его, мерзавца! — крикнула Гутя.
Санька успел еще раза два пнуть лежащего Женю, и тут его схватили, оттащили к двери. Некоторое время продолжалась возня и слышались Санькины непристойные ругательства, но вот возня прекратилась, только вздохи и сопение, затем стало тихо. И в странной тишине этой раздался веселый басистый голос: