Мышков встал над ним, заложив за спину руки, покачиваясь привычно. С минуту разглядывал сверху покрытую редким пухом у затылка да возле ушей голову Растратчика, его жирные щеки, обложенные чирьями, жидкую грудь под грязной мятой рубахой. Проговорил четко, как прокурор в губернском трибунале:
— Вас расстреляют, господин Растратчик.
Растратчик выронил карты на колени. Стал подниматься с пола, выкрикивая Мышкову в лицо:
— Я не подлежу! Я только растратил казенные деньги... За это...
— За это, — отстранился Мышков с брезгливостью.
— Вася, — топтался Растратчик теперь возле Срубова, обнимающего снова Ольку. — Ты-то знаешь, что я не убивал кооператора.
— Так, — зверски ощерил рот Срубов, — милостыню клянчишь, на кассацию рассчитываешь, колода ты этакая...
Он вскочил, размахнулся, и не ожидавший удара кулаком по носу Растратчик с грохотом повалился на пол. Сидел, растопырив ноги, мотал головой, и показались из носа дегтярные капли крови. Вот он заныл потихоньку, как заплакал, кривя толстые губы, шаркая об пол босыми пятками.
— Уйдет ведь кровью, — пожалела Растратчика Олька. — Ну-ка, дядя...
Она присела подле него, стала вытирать ему лицо тряпицей. Приговаривала при этом ласково:
—Эка, как тебя разукрасил, словно маляр какой. Батяня-то покойный мой с кистью все вожжался. В господские дома его перво-наперво звали. Нагляделась, как махал он. Ты ложись-ка, дядя, на спину, кровь-то и остановится.
Растратчик послушно повалился на спину, стукая локтями о доски пола, сопя жалобно. Розов проговорил, обращаясь к Срубову:
— Ну и жена у тебя будет, Вася, добрая. Что тебе фельдшер. Коль расквасят нос, живо обласкает, заговорит да оближет, что кошка молоко с блюдца.
— Была нужда, — фыркнула Олька, поводя тугими плечами, — мне хулигана не надо.
Розов, а вслед за ним Оса и Никита так и ахнули в дружном смехе. Мотая головой, бормотал Кроваткин:
— Хулигана? А кто же это такой, Олька? Или же монашенка какая? Самый и есть он хулиган да варнак.
Даже сам Срубов тянул рот в кривой усмешке. А Олька выскочила на середину сторожки, точно собралась в пляс, закачала юбками, завертела головой — коса полетела туда и сюда. Была она сейчас схожа с цыганкой: и черной косой, темным пушком на верхней губе, черными от сумрака сторожки глянцевыми глазами навыкате, высокими сапожками с пуговицами и своим крикливым голоском. Только бы серьги в уши да цветастую шаль на плечи. Кричала Олька сердито:
— Нет уж! Вот увезу его, и будет он, как все люди! Пусть с землей возится да за лошадьми ходит.
— Полно-ко тебе сорочиться, Олька, — поморщился Срубов. — Не смеши мужиков.
— Пусть посмеются.
Олька похлопала себя зачем-то по юбкам, оглядела сторожку. Чем-то осталась недовольна, протянула капризно:
— А то скучища с вами. Ни песни, ни плясок... Хоть бы граммофон нашли.
— Граммофон, — засмеялись бандиты. — Ишь ты чего, Олька, захотела.
— Граммофон, девка, штучка дорогая, — забурчал Кроваткин. — Я вон за него, помню, отдал новехонький возок. А теперь распевает мой граммофон в совхозе в Андронове.
— Граммофон в Питере только разве купишь аль в Москве, — проговорил Срубов, подымаясь с лавки, — а вот гармониста я тебе, Олька, сейчас разыщу. И верно, вроде бы повеселиться перед дорогой-то. Ты ложись, а я мигом...
Он сунулся в дверь, в дождь, а Олька послушно повалилась на лавку, задрав коленями юбку. Постукивала каблучками, как поддразнивала сидящего напротив на полу Розова. Четко выделялись ее полные, в белых чулках икры ног. Осе вспомнилось, как вчера Васька ворошил в узле белье, награбленное из кооперативного обоза. Тряс перед носом Ольки чулками, панталонами, исподниками. Кричал, потряхивая бельем:
— Вся в белом теперь будешь, Олька! Как белогвардейка.
Помнится, смеялись все долго; уж очень и смешно: Олька и — белогвардейка. А Олька схватила в охапку новое белье и в дверь, под навес, чтобы поскорее одеться в это награбленное добро, в эти белые исподницы, белые панталоны, белые чулки. «Барахольщица тоже, — подумал Оса, — как мы все».
Розов, не отводя глаз от каблуков, от упругих икр в белом, втянул глубоко воздух и сказал засипевшим мечтательным голосом:
— Сейчас бы выпариться в бане, махнуть аршинчик «ерофеича», картошки со шкварками, как у Шаховкина, да завалиться на загладку к горячим бабьим ногам.