Впрочем, Белёсого люди интересовали мало. И тогда, и позднее, когда он кочевал от одной государевой кормушки к другой, вопросы, связанные с нуждами населения, всегда вызывали на его лице гримасу раздражённой усталости. Белёсому не повезло с народом. Тот упорно не хотел быстро перерождаться в коммерчески активный и социально ответственный средний класс, как на Западе. Правда, в тех же Европах аналогичный процесс занял несколько столетий. Белёсый это понимал, но столетий у него не было, да и кураторы подгоняли. Народ же, как контуженный танкист, шёл по горящему полю среди своих подбитых танков с одной мыслью: «Где наши?» А «наши» накрывали его артобстрелом гиперинфляции и либерализации цен.
С лёгкой руки Белёсого сотни стали владеть страной, которую строили миллионы. Он, как услужливый швейцар, распахнул двери с чёрного хода, мол, разбирайте по-быстрому, но не забудьте про меня. Они про него не забыли.
Я – тоже.
***
Вторую пятилетку победившего капитализма я провёл в поисках стабильной работы. Я уехал из посёлка в близлежащий городок. Какое-то время жил у родственников, потом в общагах и на съёмных квартирах. Ходил по офисам на собеседования, пересекался с предпринимателями, в общем, искал.
Работа для дипломированного специалиста была, но отталкивала низкая зарплата и её гарантированная нерегулярность. «Ты же экономист, а не продажник. Это он зарабатывает бабки для фирмы», – возражали мне тогда, оспаривая мои материальные запросы.
Деньги потихоньку уже стали возвращаться в жизнь, но их катастрофически не хватало, и прокормиться на тогдашние доходы было нереально. Спасибо Петру I, родителям и садовому участку за картошку. Мешок с ней я привозил из дома после каждой побывки, захватив ещё разные соленья и варенья.
Я много где успел поработать: в налоговой, местном банчике, в компании, занимавшейся вагонными поставками древесины за бугор. И видел, как время меняло людей. Тогда в деловые и даже личные взаимоотношения стал внедряться культ эффективного менеджера. В понимании той поры – человека быстрого результата, который не думает о дальней перспективе и не ограничен моральными пережитками. Ведь успех – вещь скоропортящаяся, нужно быстро снять сливки и скорее – к новому куску, пока его не растащили другие. Ещё эффективный менеджер должен был много читать, но не научную или классическую литературу, а подстрочники книг по искусству продаж, менеджменту и личностному росту. Эта макулатура в обязательном порядке стала украшать столы начальничков всевозможных ТОО и АОЗТ. Ей, как тайным знанием, успешные и эффективные отгораживались от непросветлённых совков, по ней учились втюхивать и, конечно, расти.
И росли, только не духом и немногие. Из среды бывших однокашников, сослуживцев и соседей стали нарывом вылезать мелкие барчуки, новые хозяева жизни. Они тыкали подчинённым, орали на секретарш за неправильно сваренный кофе, мерялись друг с другом машинами и любовницами. Ареалом их обитания стали дорогие кабаки для деловых встреч и сауны для отдыха, но в центре мироздания всегда находился сейф в личном кабинете. Сейф был мерилом успеха, он давал силы, как мать сыра земля Илье Муромцу. Поэтому многие из разбогатевших в персональной части своего офиса создавали второй дом. Обустраивали спальни, кухни, комнаты отдыха, душевые, оснащали телевизорами и прочей бытовой техникой, и всё с одной целью – как можно реже разлучаться со смыслом своего существования. Стихотворная мантра «Что такое хорошо и что такое плохо» перестала на них действовать, они жили по понятиям бизнеса. Всё, что их окружало, – люди, здания, машины, материалы – всё стало лишь ресурсом, источником для зарабатывания денег. Они, как пираньи, готовы были раздербанить страну до последнего винтика, но, как пираньи, стали пожирать и друг друга, не совладав с собственной жадностью.
Наверное, нас и спасло это да русский авось.
***
Ещё работая над «Лесом», я заметил за собой странную вещь. Я начал про себя разговаривать с Клеопатрой, висящей над столом. Конечно, это были вопросы без ответа. Сначала я обсуждал с ней технику выжигания – сделать фрагмент темнее или светлее, а контур – жирнее или, наоборот, тоньше. А потом как-то втянулся, стал рассказывать ей, как прошёл мой день, делиться переживаниями, воспоминаниями и планами. Поначалу я одёргивал себя, возвращая в координаты нормальности, но со временем прекратил.
И ещё я никогда ей не жаловался и не плакался. Мне сразу стало понятно, что не получится с ней так, не пройдёт. Она не была для меня иконой, дающей смирение и утешение. На каждую несправедливость, произошедшую со мной или вокруг меня, она будто говорила: «Успокойся и действуй». И этот побудительный мотив стал накапливаться во мне, как заряд от розетки в аккумуляторе.