— Да, видел, — кивнул головой я и спокойно добавил. — И я не слепой: им лет по 8-10 максимум. Щуплые и энергичные ребята. Как раз такие, какими они и должны быть в таком возрасте. Так что эти россказни «про 12 лет бесплодия» кажутся мне бредом.
Казинс усмехнулся.
— 12 зим бесплодия. Зим, а не лет… И им не по 8-10… зим. Здесь время течёт по-другому. Оно движется намного быстрее. Неужели ты не замечал? Или тебе кажется, что здесь в сутках 24 часа?
Я задумался и понял, что дал маху. Я давно заметил, что этой планете надо куда меньше времени, чтобы совершить оборот вокруг солнца.
— И что? Замечал, конечно. А что это меняет?
— Это меняет их возраст. По-местным меркам, те ребята уже подростки. Они выглядят, как щуплые карапузы, но на самом деле эти трое уже пережили свою 14-ю зиму.
— А других детей у вас нет, — медленно протянул я, когда до меня, наконец-то, начало доходить. — В таком-то лагере, где баб и мужиков практически поровну, обязательно должны быть дети. Верно? И беременные тоже, судя по тому, как кто-то развлекался на сеновале при свете дня. Значит, все пытаются, но из этого ничего не выходит? Ты же тоже пытался, Джон?
— Неоднократно, — подтвердил он. — Я и продолжаю пытаться, — добавил затем и бросил короткий взгляд на Ненею, сидевшую в кругу людей у котла. — Но без толку. А я, между прочим, прибыл сюда как и ты — уже после того, как загорелась в небе звезда. То есть меня в стерильности обвинить невозможно. У меня самого двое на Земле остались… А у тебя есть дети, Иван?
— Да. Сыну недавно 8 лет исполнилось, — горько ответил я. — Но он уже меня ненавидит сильнее, чем бывшая жена… Э-эх!
— Сожалею, — пожал плечами Джон. — Но теперь это совершенно неважно. Назад, мне кажется, дороги нет. За 7 зим я окончательно смирился… И — скажу тебе прямо и прошу не удивляться — тебе тоже придётся принять участие в… м-м-м… попытках вылечить женское бесплодие. Ты понимаешь, о чём я?
Я нервно засмеялся от неожиданного предложения. Вернее, Джон даже не предлагал. Он просто констатировал факт. Буднично и спокойно заявлял, что хочу я того или не хочу, мне придётся «окучивать» местный гарем. «Окучивать» и надеяться, что сперматозоиды инопланетного «хомо сапиенс» дадут толчок новой жизни на этой планете.
— Ты серьёзно?
— Серьёзнее некуда. Какой у нас выбор? У нас его нет. Раз мы анираны, мы должны попытаться что-то сделать для этих бедных людей.
— А кроме этого, что мы можем сделать? Старейшина Элестин что-нибудь ещё говорил? На что-нибудь ещё намекал?
— Много чего говорил, — недовольно произнёс Джон. — Но я не собираюсь выполнять его пожелания. Он даже хотел отправить меня в Валензон, чтобы я предстал перед главой тамошнего храма. Чтобы затем духовники во всеуслышание заявили, что я — возможный спаситель этого мира.
— Так ты не пошёл?
— И не собираюсь. Не хватало! Здесь я на своём месте. Здесь меня всё устраивает и я не собираюсь оставлять попытки что-то изменить. Но только так, как решу сам. А не так, как настаивает полусумасшедший старик. Валензон сейчас — дикая клоака. Последний перебежчик, которого мы приютили в лагере две зимы назад, как раз прибыл оттуда. Он говорит, что принц Тангвин — один из детей короля — потерял контроль над городом. Погряз в оргиях и утонул в вине. В городе беспорядки и никому до этого нет дела. Так что неизвестно не только сколько я туда буду добираться, неизвестно даже доберусь ли. А если удастся пройти незамеченным мимо шаек бандитов и работорговцев, которые постоянно шарят в округе, неизвестно, что меня ждёт в городе. Может, сразу на плаху потащат и сожгут, как еретика. Так что я даже не рассматриваю это вариант всерьёз. Буду пытаться что-то изменить здесь. Так, как смогу.
— Послушай, Джон, — тот резко затих и долго молчал, зло ковыряясь в тарелке. Так что задать вопрос я решился только через некоторое время. — А что за работорговцы-то? Кого кому продавать, если через 100 лет все вымрут, как ты говорил. В чём смысл?
— В детях, — ответил он и опять кивнул в сторону тщедушных ребятишек. — Дети в Астризии теперь ценный ресурс и самый ходовой товар.