— Я отомстила за тебя, мама Рита, я отомстила за тебя, ты знаешь. Я никогда тебя не забуду.
К тому времени я стала гораздо сильнее, гораздо решительнее. Ненависть подарила мне крылья.
Гнев помогал мне идти, я больше не чувствовала боли в спине. На протяжении нескольких дней злость толкала меня вперед. Я была убеждена в том, что смогу уничтожить любое препятствие на своем пути. Это была иллюзия — единственный доступный мне способ заглушить страдание.
Несомненно, это был также и траур по моей маме, который мне не пришлось носить. На всю оставшуюся жизнь он окутал меня яростью, направленной против людей, против их надругательства над природой и войн. В некоторой степени я тоже умерла. Маленькая девочка, которая шла вперед, совсем отвернулась от людей. Я питалась внутренностями мертвой лошади, спала под грудой опилок и стружек, забиралась в покинутые берлоги, грызла все, что могла найти, пила дождевую воду и научилась стоять с подветренной стороны, чтобы не обнаружить свое присутствие.
На моем пути оказалась железная дорога, которая, судя по компасу, вела на восток, и я пошла по ней, все время будучи настороже. Порой воровала в полях и внимательно следила за стаями ворон, чтобы найти падаль. Я питалась ею довольно долго. Прежде мне случалось утолять голод и не такими способами.
Я была покрыта язвами, кожа потрескалась. Ноги мои больше не были ногами, я шла, загнув пальцы к подошве, мне приходилось обкусывать ногти, чтобы они не вошли в плоть. Я шла, чтобы идти и чтобы выжить, как бесконечно одинокий зверь. Иногда я обращалась к смерти; в моих кошмарах она выглядела как дама в черном, которая когда-то пришла за мной. Я проклинала смерть за то, что она забрала мою маму-волка и оставила меня одну на целом свете. Я стала волком, я бежала на восток уже без особой надежды.
7 Запах смерти
Мне пришлось отойти от железной дороги. Я услышала голоса и выбрала путь, который уведет меня как можно дальше от них. Меня почуяла собака, она побежала за мной — видимо, я пахла волком.
Пес останавливается перед зарослями кустов, зарывается в них носом, виляет хвостом, потом выбирается оттуда и снова залезает. Я думаю о звере, попавшем в ловушку, о возможной пище и забираюсь в кусты дальше собаки. Раздвигаю листья. Человеческое тело, мужчина лежит пластом, спина голая, на ней вырезана звезда. Ужасно. Собака облизывает его, тычется мордой в голову. Я отодвигаю ветки, пытаюсь перевернуть его лицом ко мне, он худой, вряд ли тяжелее меня. Мне удается положить его на бок, и я различаю на его груди еще один рисунок, покрытый запекшейся кровью, очевидно сделанный ножом, как вырезают на коре деревьев. Это свастика.
Пока я шла по Польше, мне уже случалось натыкаться на трупы солдат. Они не произвели на меня впечатления. С тех пор как умерла моя волчица, люди ничего для меня не значили. Я задерживалась только для того, чтобы выяснить, есть ли на погибшем что-нибудь полезное для меня. Иногда я забирала обувь, но моего размера никогда не было, поэтому я быстро выбрасывала ее. всегда брала ножи, их у меня уже было много, но одежду не трогала, ее запах внушал мне отвращение. Иногда меня привлекали блестящие вещи: медные пуговицы, часы или кольца. Они становились моими маленькими сокровищами, я играла с ними, как раньше играла с камешками, и быстро теряла. А вид этого тела пугает меня (звезда Давида, свастика, вырезанная на коже) — я не осмеливаюсь трогать его. Эти страшные кровавые отметины. Когда уже собираюсь уходить, слышу стон: мужчина еще жив.
Он открывает глаза, я испуганно отскакиваю назад. Я боюсь этого живого мертвеца.
А он смотрит на меня, глаза у него расширяются, становятся огромными, я вижу, как движутся его губы, он говорит что-то на незнакомом языке. Я показываю жестами, что не понимаю, и он говорит снова, мне кажется, что он перепробовал несколько языков — и я опять ничего не поняла, кроме последних слов, произнесенных с иностранным акцентом.
— Немцы. Не забыть. Не забыть.
Мне кажется, что я услышала именно это, он с трудом выталкивал слова губами, пытался подтянуть руку к груди, чтобы показать еще одну рану, расположенную выше. Пуля разорвала плоть.
Значит, это сделали немцы. Я подошла к нему, чтобы взять за руку, он судорожно сжал мою так сильно, как мог, и каждый раз, когда я пыталась высвободиться, он тянул меня к себе и произносил слово «Марек». Его глаза не отпускали меня, словно он хотел сказать мне еще что-то очень важное. Он все время повторял «немцы», а еще — «праздник», «грузовик», «ждать», «все убиты» и в конце — «Я Марек». И главное — «Не забыть».