Вот так я думала. Я пала духом гораздо позже, когда наступила ночь. Я не могла забыть глаза фрица в тот момент, когда воткнула ему нож в живот.
Глаза, широкие от удивления. Он хотел вытащить нож, я угадала его намерения и сделала это одновременно с ним, оросив ему руки кровью, а потом ударила снова. Он потянулся за пистолетом — я опередила его.
Откуда во мне взялась эта сила? Ненависть? Храбрость? Страх? Инстинкт выживания? Я или он. В нормальной схватке один на один я бы не выжила. Если бы я не притворилась мертвой, холодной, как камень, перед тем как вскочить и вонзить ему лезвие в живот, я бы не смогла его победить. Но видеть, как смерть, принесенная тобой, появляется в глазах человека, невыносимо тяжело. Даже мучительно, потому что возбуждение от схватки за жизнь подействовало на меня как электрический заряд. Я слышала дыхание этой сволочи, видела его страх. И я ликовала! Чем больше лилось крови, тем сильнее я била. Я была жизнью, побеждающей смерть, мстящей за издевательства над той несчастной девушкой. Я была пьяна от мести, и хотела жить, я так хотела жить!
Мне не хватило духу взглянуть на бедную девушку. Я даже не подумала об этом. Я знала, что она мертва, и в тот момент все мои мысли были о сумасшедшей победе с ножом в руках. Не знаю, что я сделала потом с этим ножом. Я помню, как механически вытерла его, как искала свой ботинок, а потом — провал, я бегала как безумная, должно быть, я его потеряла. Я теряла множество ножей, падая или убегая. А потом находила новые. То же самое с обувью, покрывалами и едой. Я делала запасы, защищаясь от страданий, холода и голода. Сегодня мои ножи тщательно спрятаны в надежных местах, будто за углом моего дома может оказаться нацист. Когда муж спрашивает меня, кого я боюсь после стольких лет, я отвечаю: «Всех».
Вечером того безумного дня меня все еще трясло от избытка эмоций, мне нужно было найти укрытие, какое-нибудь дупло, чтобы спрятаться там и прийти в себя. Я хотела бы убежать как можно дальше от этого места, углубиться в лес, прочь от дорог, от равнин, от домов, от немцев. А вместо этого я рухнула рядом с ручьем. Лунный Свет остался со мной, его брат ушел. Я заснула как убитая.
Утром Лунный Свет тоже ушел.
Долгое время я шла в одиночестве, все было как в тумане. Почти каждую ночь мне снились кошмары, я слышала ту девушку, видела глаза мужчины надо мной… Девушка кричала, выла от боли, а он насиловал ее, плевал и убивал. И этот запах, повсюду запах потного человеческого самца как будто забивал мне ноздри. У волков все совершенно иначе. Если волчица не хочет волка, она прогоняет его, и самец должен ждать, пока самка его не примет. А здесь был грязный человек, которого волнуют лишь его собственные желания. Чудовищный убийца.
Он сто раз заслужил смерть за то, что сделал. И я не должна была чувствовать вины за то, что убила его. Но почему тогда эти кошмары заставляли меня кричать? Я была всего лишь ребенком, возможно, это было слишком тяжело для меня. После случившегося мне приходилось заставлять себя жить, я говорила себе:
— Посмотри, какое красивое дерево, нужно любоваться его красотой, она тебя утешит.
Я всегда пыталась найти способ исцелиться (после мамы Риты, после ловушки в гетто и после смерти этой девушки), и я убеждала себя:
— Мы живы, мы идем в верном направлении, мы найдем маму, мы продолжим путь…
Я разговаривала с деревьями, словно молилась:
— Вы все видите, вы все знаете, вы должны защитить меня, мне необходимо идти дальше, мои товарищи покинули меня, у меня больше нет семьи…
А как только я прекращала молиться деревьям, в ушах снова звучал тот крик раненого животного. Тогда я снова заставляла себя искать красоту вокруг, чтобы убежать от воспоминаний. Мне кажется, что я всю жизнь прожила в депрессии и постоянно искала какое угодно средство, даже самое малое, чтобы преодолеть ее.
Я много дней шла как в тумане и больше не думала о том, что нахожусь в России. Я не видела ничего, кроме деревьев, а деревья — они как я, им плевать на границы.
Я знаю, что спала, укрывшись в развилке дуба, на трех переплетенных ветках, образовавших замечательный крест. Но больше всего там было берез, таких красивых, что для меня они стали Россией.