Больше всего я общалась с Бараном. Мы держались за руки. Он редко говорил. А мой язык был слишком беден, я общалась при помощи выражений, характерных для маленьких детей, и мне часто не хватало слов. А значения многих я вообще не знала. Я совсем не изменилась с тех пор, как мне было семь лет. Мне казалось, что я могу разговаривать нормально, но кто-то закрыл на замок все слова в моей голове, и у них не получается выбраться оттуда. Я хотела, я знала, что хочу сказать, но не знала как. Иначе говоря, слова не шли. А молчание Барана очень помогало мне, потому что с ним я могла хотя бы попробовать говорить, и никто надо мной не смеялся.
Когда я снова пошла в школу, у меня были огромные проблемы: я совсем утратила контакт с обществом, вообще не умела выражать свои мысли, не говоря уже о «нормальном» поведении. Было столько всего, что я хотела сказать — и не могла.
Я хотела бы рассказать Барану: «Ты знаешь, я тоже страдала. Я прошла столько километров — и не смогла найти родителей. Нужно продолжать жить, мы будем поддерживать друг друга, мы же вместе, нельзя падать духом, нужно двигаться вперед».
Я хотела бы рассказать хотя бы что-то о своем детстве — и утешить нас обоих. Я не знала, кто еще из банды был евреем. Для нас это было неважно, потому что мы жили вне мира, отдельно от остальных — как я жила с волками под защитой леса. Одни ходили на охоту, добыча делилась на всех — и все шло хорошо. Я ни о чем не спрашивала Барана, он выглядел очень больным, сильно кашлял, а мы никак не могли ему помочь.
У него часто была температура. Канадец накрывал его одеялом. Марго ходила на ферму за молоком с медом, чтобы Барану стало легче. Но это жалкое лекарство практически не помогало. Думаю, у Барана был туберкулез.
Канадец не хотел, чтобы он ходил «на охоту» с остальными; как и девочек, его не включали в план атаки. Иногда я была довольна таким положением вещей, а порой оно меня очень возмущало. Я чувствовала, что физически, готова совершать подвиги, но планы «охоты» разрабатывала не я, тогда как мои наблюдательские способности и чувство стратегии могли бы помочь всей банде. Но я была маленькой, поэтому мне доверяли только мелкое воровство. Я молча злилась, часто хотела им что-то посоветовать — но не могла выразить словами свои мысли. Поэтому я каждый раз крала одно и то же: еду, банки с топленым салом; порой я сама не знала, что беру, таскала все, что попадалась под руку, — кому-нибудь да пригодится. В первый раз я засунула палец в банку с салом, чтобы попробовать. Я привыкла есть одна. Остальные объяснили мне правила совместного обитания: добычей надо делиться.
Сигюи был самым красивым парнем в банде, он ухаживал за Дениз. Они танцевали под звуки старого фонографа, отремонтированного вручную и ужасно скрипевшего. Я видела, как они целуются. Мне это казалось странным. Я пока не чувствовала себя девочкой, я стала ею гораздо позже. Мое тело приспособилось к тем условиям, в которых я жила. Оно было грубым, израненным и мальчишеским. Я знала, что совсем не красивая, особенно в сравнении с остальными. У меня почти не было груди, я была худой и пока не понимала сути отношений между мальчиками и девочками. Поэтому мне казалось странным, что они целуются. Незнакомая игра.
Мне было хорошо с этими ребятами, но они были людьми, поэтому я всегда держалась немного особняком. То, что не раз выручало меня в годы скитаний, должно было помочь и теперь — животный инстинкт выживания. Я любила сравнивать ножи. Каждый раз, когда мне удавалось добыть какой-нибудь, я радовалась. Я не представляла себе, как можно жить без ножей, не кусаться, не скрести кожу, будто это неудобный панцирь.
Как-то раз Феликс Горилла набросился на меня. Я знала, что ему нужно, и быстро показала, что он не на ту напал. Все, что он получил, — с десяток сильных ударов. Он швырнул меня на землю, чтобы добиться своего, и стащил с меня штаны. Он был очень сильным, но я тоже. Думаю, если бы я не отбивалась, он бы меня изнасиловал. Я колотила его, кусала, царапала, у него лилась кровь из носа! Он не ожидал такого яростного сопротивления от худенькой девчонки.