Максим только коротко посмотрел на меня.
— Давай, — сказал он. — Потом расскажешь, если сможешь.
Я встал, снял куртку, оставшись в тельняшке, и пошёл к двери. И чем ближе подходил к каптёрке, тем яснее понимал: вот сейчас мне и начнут объяснять, куда я, мать его, попал на самом деле.
Глава 4
Каптёрка оказалась не такой уж большой. Узкая комната, заставленная стеллажами, на которых лежали мешками с чем-то хозяйственным, стопками аккуратно сложенного пастельного белья и ящиками, на которых белой краской были выведены номера. В углу — стол, на нём графин с водой, кружка, какие-то ведомости. Под потолком тусклая лампа, хотя на улице ещё не совсем стемнело. Воздух в каптёрке стоял плотный — табак, хлорка, сапожный крем.
И сержанты.
Их там было пятеро. Сидели и стояли так, будто давно уже ждали не просто молодого с залётом, а маленькое вечернее развлечение. Воронцов тоже был здесь. Рядом с ним — тот, что в столовой меня кошмарил. Ещё двое мне были незнакомы. И пятый, которого я заметил сразу, стоял у шкафа, прислонившись плечом к дверце, и на его фоне остальные как-то сразу стали казаться обычными.
Явно кавказец, огромный, мускулистый. Вот это был шкаф так шкаф. Ростом под метр девяносто, а то и больше, плечи — как у культуриста, шея толстая, как у борца. Руки длинные, кисти здоровенные. Нос чуть сбит, уши прижаты неестественно — борец или рукопашник, не иначе. Лицо при этом спокойное, почти ленивое. Но именно от таких обычно и прилетает больнее всего.
Я зашёл, дверь за мной прикрыли.
— Ну что, молодой, — сказал тот самый сержант из столовой, развалившись на табурете. — Самый голодный оказался?
Я пожал плечами.
— Не объяснили.
— Чего тебе не объяснили? — сразу вскинулся другой.
— Что жрать можно только по команде.
— А башкой подумать не судьба было? — спросил Воронцов.
Я посмотрел на него.
— А мне откуда знать, какие тут у вас порядки? Я первый час в роте. Меня с плаца в столовую привели. Кто-то хоть слово сказал? Нет. Зато залёт уже мой.
В каптёрке стало чуть тише. Не потому, что я их поразил, а потому что ответ им не очень понравился.
— Ты, я смотрю, дерзкий, — сказал тот, что сидел у стола.
— Я смотрю, вы тоже, — ответил я.
— Чего? — он аж вперёд подался.
— Того. Молодых строите, как будто они с вашими местными обычаями родились. Если косяк — объясните сначала. А так это не косяк, а подстава.
Слева кто-то хмыкнул. Не весело, а скорее удивлённо. Видимо, не каждый молодой в первый вечер так разговаривал.
— Подстава, значит? — переспросил Воронцов уже тише. — Ты ещё скажи, мы перед тобой виноваты.
— Виноваты в том, что требуете то, чего не объяснили, — сказал я, чувствуя, что уже завожусь, но назад сдавать не хочу. — Я не отказываюсь подчиняться. Но когда человека тыкают мордой в правило, о котором он вообще не знал, это херня, а не воспитание.
— Слышь, философ, — процедил коренастый с лицом боксёра, — ты где это так разговаривать научился?
— Там, где за слова отвечают, — сказал я.
— А тут, думаешь, не отвечают? — спокойно спросил он.
— Вот сейчас и посмотрим.
Последние слова я, наверное, всё-таки зря сказал. Потому что в комнате сразу будто воздух потяжелел. Никто не вскочил, не заорал, не ударил. Наоборот. Всё стало тише и от этого неприятнее.
Кавказец отлепился от шкафа и медленно шагнул вперёд.
— Слышь, маладой, — сказал он негромко, с мягким акцентом, и от этого прозвучало ещё страшнее. — Ты или очень смелий, или очень глюпый. Скорее второе.
Я посмотрел на него снизу-вверх. Да уж, рядом с ним я сам себе показался малышом из ясельной группы детского сада.
— Может, и так, — сказал я. — Но прогибаться за то, в чём не виноват, не собираюсь.
Он кивнул, будто именно это и хотел услышать.
— Харошо. Тогда будет учебный разговор. Без обид. Одын на одын. Проверим, какой ты непрогибаемый.
— С Горгадзе выйдешь, — добавил кто-то сзади, уже почти с удовольствием. — Он у нас любит несговорчивых убеждать.
— Только аккуратно, — сказал Воронцов грузину. — Сильно не ломай нового. Он нам ещё пригодится.
Сказано это было вроде с усмешкой, но я прекрасно понимал: шансов у меня нет. Ноль. Славка не врал. На фоне Горгадзе любая драка уже заранее смотрелась как ошибка. Я медленно выдохнул. Ладно. Значит, будет так.
Горгадзе уже начал снимать ремень, когда дверь каптёрки резко открылась. На пороге стоял Морозов.
Тот самый лейтенант. Днём он ещё казался мне просто молодым, неопытным офицером, которого самого сюда загнали не по доброй воле. Сейчас вид у него был другой, и форма тоже, да и звание… Вместо мятого кителя офицера стройбата — ладно подогнанная афганка с погонами старшего лейтенанта. На груди орден Красной звезды, значок об окончании училища, парашютный значок, и офицерский знак классности, с буквой М, вверху, справа, красная нашивка. На правом рукаве красная повязка, с надписью: «Дежурный по роте». Увиденное меня поразило до глубины души. Я видел тут пока всего двух офицеров, и оба с ранениями и с орденами…