— Приступить к разгрузке! — подал команду Морозов.
По строю прошёл тихий, почти нечеловеческий стон.
— Бегом! — сразу добавил он.
И вот мы снова полезли в кузов, снова стаскивали вниз железо, снова ловили эти долбаные матрасы, снова тащили всё в казарму.
Внутри казармы начался новый аттракцион. Кровати требовалось не просто свалить в кучу, а расставить по местам. Точно, ровно, как было. Сетки в рамы, спинки на место, матрасы сверху. А всё это — в пыли, в грязи, местами мокрое от пота и росы, простыни серые, подушки как будто побывали в окопе.
— Как на таком спать? — сипло спросил кто-то рядом.
— Молча, — ответил сержант. — Утром разберётесь.
«Утром», подумал я. Смешное слово. Как будто до него ещё не надо было дожить.
Мы с Максимом волокли кровать на место. Сетка не хотела вставать в пазы, спинка перекосилась, матрас съезжал. Макс тряс руками и матерился шёпотом, чтобы не услышали. Я сам уже еле соображал, что делаю. Несколько раз ловил себя на том, что просто стою и смотрю на железяку, забыв, зачем держу её в руках.
— Серый! — прошипел Максим. — Левее давай, левее!
— Да вижу я…
— Нихера ты не видишь.
Мы всё-таки воткнули сетку на место. Потом закинули сверху матрас. Он шлёпнулся, подняв облачко серой пыли. Вся казарма пахла теперь не хлоркой и сапожным кремом, как вечером, а сырой тканью, потом, пылью и соляркой. Запах был такой, будто сюда загнали целый взвод трактористов после уборочной.
Когда последняя кровать встала на место, на часах было уже почти четыре утра. Рота стояла в проходе между койками — нестройная, грязная, опухшая от недосыпа и усталости. Многие еле держались на ногах. У нескольких лица были белые, как мел. У одного разбита губа, у другого локоть в крови, третий кашлял так, будто сейчас выплюнет лёгкое.
Морозов посмотрел на нас и сказал спокойно:
— Отбой.
По казарме пронеслось почти счастливое шевеление. И тут он добавил:
— Подъём по расписанию — в шесть ноль-ноль. Форма номер два. Построение на пробежку и зарядку. Кто не встанет — пожалеет.
Вот после этого даже самые живые лица потухли окончательно.
— Разойдись.
На этот раз команда «отбой» уже не сопровождалась никакими играми в сорок пять секунд. Все и так валились. Я разделся почти не помня, как. Сапоги слетели сами собой, ремень куда-то улёгся на табурет, пыльная афганка оказалась на спинке кровати. Я только успел подумать, что матрас пахнет дорогой, пылью и каким-то чужим потом, и уже провалился вниз, как в яму.
Сна, как такового, не было. Был обморок с короткими рваными картинками. То мне казалось, что я ещё бегу с кроватью. То будто кто-то орёт над ухом. То видел Лёху с его наглой рожей и хотел его придушить за «КМС» и всё остальное. То снова всплывала физиономия Горгадзе, когда он оседал на пол. А потом сразу:
— Рота, подъём!
Я открыл глаза и сначала вообще не понял, где нахожусь. В голове шумело. Во рту было сухо, язык словно наждаком обтянули. Всё тело ныло так, будто ночью меня били палками. За окном уже серело.
— Подъём, мать вашу! Оправиться и на зарядку строиться!
По проходу шёл сержант и пинал сапогом по спинкам кроватей. Мерзкий звук железа разносился по всей казарме так, что хотелось спрятаться под матрас и тихо сдохнуть.
Я сел. И тут же понял, что спина не разгибается нормально, а руки будто чужие. Плечи деревянные, кисти забиты, ноги гудят. Соседняя кровать заскрипела — Максим тоже сел и уставился перед собой с таким лицом, будто только что воскрес против собственной воли.
— Который час?.. — прохрипел он.
— Шесть, — ответил я.
Он помолчал секунду.
— Они больные.
— Ага.
— И мы, походу, тоже. Раз до сих пор тут.
С другой стороны, поднялся Слава. Глаза щёлочки, рожа серая, волосы торчат.
— Я сейчас умоюсь и умру, — сообщил он миру.
— После зарядки, — сказал я.
— А можно до?
— Нельзя. У них расписание.
Он тяжело вздохнул:
— Сука… армия.
Казарма опять задвигалась. Медленно, как ржавый механизм. Кто-то пытался натянуть сапог и не мог согнуться. Кто-то сидел на кровати, клюя носом, пока на него не наорали. Кто-то уже полз к умывальникам. Сил ни у кого попросту не было.
Через несколько минут мы опять стояли перед казармой. Та же рота, только уже совсем другая. За одну ночь всех будто прожевали и выплюнули. Лица осунулись, шаг тяжёлый, глаза пустые. Даже самые борзые теперь молчали.
Морозов вышел на крыльцо, посмотрел на строй и коротко кивнул, будто увидел именно то, что и хотел увидеть. Он выглядел до омерзения бодро, как будто и не провел бессонную ночь, гоняя нас по пыльным дорогам. Форма чистая, наглаженная, берцы сверкают от свежей ваксы.