Капитан Бирюков ходил между группами и смотрел. Он вообще редко вмешивался по мелочи, но если уже останавливал, то по делу.
В какой-то момент мой правый край поплыл. Дяченко, тот самый, что вечером пытался ерепениться, при перебежке начал отставать, потом вообще залёг не там, где надо, и перекрыл сектор стрельбы Кольке. Капитан это увидел сразу.
— Стоп! — гаркнул он так, что даже соседнее отделение замерло.
Подошёл, посмотрел на Дяченко, потом на меня.
— Это кто у тебя такой умный?
— Рядовой Дяченко, товарищ капитан.
— Я вижу, что не маршал Жуков. Почему лежит не там, где приказано?
Я уже открыл рот, но он не дал ответить.
— Ты командир отделения, или поссать вышел? Объясни своему бойцу, что в реальном бою из-за такой самодеятельности он тут же погибнет. А если из-за него откроется фланг, то с ним рядом ляжете вы все. Доступно объясни. У тебя одна минута.
— Есть.
Я бегом отправился на позицию, наклонился к Дяченко и тихо сказал:
— Ещё раз так сделаешь — я тебя сам ночью подниму и буду мудохать до утра, урод! Не потому, что ты мне не нравишься лично, а потому что из-за тебя и меня и всё отделение сейчас будут иметь как шлюх вокзальных. Ты понял меня Дяченко?
Он посмотрел зло, но уже без вчерашнего гонору.
— Понял.
— Тогда работай как сказано. Не умничай.
После этого он действительно собрался. Видимо, дошло.
На стрельбище в тот же день было ещё веселее. Нас разбили по рубежам. Сначала стреляли из своих АКС, потом показывали работу с ПКМ. Не давали, конечно, каждому стрелять вдоволь, но подержать, прицелиться, дать короткую очередь, отработать смену положения и зарядку заставляли.
Пулемёт мы тогда держали в руках в третий раз в жизни, а стреляли впервые. Тяжёлый, злой, совсем другой по ощущению. Не автомат, с которым можно вертеться, как угодно, а настоящая рабочая железка. Я отстрелялся нормально, а вот тот же Дяченко, уронил короб в песок, и не почистив свободный конец ленты, зарядил её в пулемет.
Я сам увидел косяк, и помня выволочку, устроенную мне в поле, ждать не стал. Меня внезапно охватила злость. Я ведь сейчас опять из-за этого урода попаду, и тогда прощай даже крохи свободного времени, которого у нас и так считай нет. Один короткий бросок вперед, и Дяченко получает мощный пинок сапогом по заднице, ещё до того, как инструктор успел отрыть рот.
— Смотри что делаешь урод! — Прошипел я воющему от боли бойцу — Он же заклинит или задержку даст.
— Молодец ефрейтор. — Хмыкнул инструктор, забыв объявить Дяченко наказание. — А теперь скажи мне, как в такой ситуации должен поступить пулеметчик во время боя?
— Если времени нет — протащить грязную часть ленты через приемник не стреляя. Если время позволяет, очистить ленту с помощью подручных средств: протащить через ветошь, полу шинели или куртки, чтобы сбить основной песок.
— Почему песок остался на ленте и в приемнике? — Задал новый, каверзный вопрос инструктор.
— Густо смазана маслом. — Отбарабанил я — В запыленной и песчаной местности пулемет и лента должны быть сухими. Если механизм густо смазан маслом, песок с грязной ленты превращается в «цемент», который намертво клинит ПКМ через десять выстрелов.
— Молодец, правильно. Бойца своего сам накажи — Довольно отреагировал инструктор.
После стрельб, пока рота чистила оружие, ко мне подошли Колька и Дяченко.
— Слышь, Серый.
— Чё надо? — спросил я, не поворачиваясь к ним. Предъявлять падлы приперлись…
— Спасибо — Неожиданно сказал Дяченко. Он выглядел смущенным — Заслужил я поджопник, зато только этим и отделался. Я вначале не понял, а потом дошло.
— Ты не думай. Мы не против тебя. — Добавил Коля.
Я поднял голову от затворной рамы.
— А я и не думаю.
— Думаешь, — упрямо сказал он. — Видно.
Я пожал плечами. Он помолчал и добавил:
— Просто народ не понимает пока. Ты вчера с нами пролет драил, а сегодня уже ефрейтор. Тут любой бы напрягся.
— Я сам напрягся, — честно сказал я.
Колька усмехнулся.
— Это заметно.
Разговор этот ничего особо не изменил, но после него стало чуть проще. По крайней мере, внутри отделения лёд начал трескаться. Не сразу, не у всех, но начал.
Хуже было с остальной ротой. Там уже поползли разговоры. Кто-то шептался, что меня сержанты специально тянут. Кто-то считал, что после Горгадзе на меня просто ставку сделали. Кто-то, наоборот, решил, что я теперь стучу. Последнее бесило больше всего, хотя виду я не показывал.