— Короче, Серёгин. С этого дня можешь у нас в столовой есть за сержантским столом. Не всегда, когда посчитаем нужным. Но место тебе там есть. Вечером, если надо форму привести в порядок, сапоги нормально почистить, подшиться, постираться по-быстрому — можешь заходить в каптёрку. Чай попить тоже можно. Только без борзоты и без лишних разговоров на стороне. Понял?
Я не сразу ответил. Слишком неожиданно это было.
— Понял.
— И ещё, — сказал Воронцов. — Если зовём — приходишь. Если сидим чай пьём — сидишь с нами. Иногда и не только чай. Но ещё раз повторяю, не борзей. Мы тут решаем, когда, где и сколько.
— Так точно.
— Не так точно, — поморщился Каражигитов. — Тут не строй. Просто понял — и всё. И тут можно по именам.
— Понял.
Он кивнул.
— Вот и нормально. Мы тебя к себе не потому тянем, что ты такой красивый. А потому что характер у тебя есть, башка на месте, и язык за зубами держать умеешь. С отделением ты справляешься, не даешь себе на шею сесть. Духовитый ты пацан, уважаю. Но запомни Серый, мы тебя к себе подтянули, хоть ты и дух бесплотный, так что не вздумай нас теперь подставлять, как сегодня, например. Всего этого можно мигом лишиться.
Сказано это было просто. Но для меня прозвучало сильно. Потому что до этого сержанты были для нас чем-то отдельным. Почти другим видом людей. Они нас дрючили, ломали, строили, иногда били, иногда учили, но всё равно между нами и ими стояла чёткая граница. А тут меня, салагу по сроку службы, вдруг эту границу пригласили чуть-чуть переступить.
И надо признать, это ударило в голову. Мне, казалось бы, бывалому мужику, и Крым и Рым прошедшему, вдруг это польстило. То ли гормоны молодого тела сработали, то ли ещё чего, но я был почти счастлив в тот вечер.
Мы пили, болтали, смеялись. Я узнал, как сержанты вдруг оказались инструкторами в учебном полку, когда весь их призыв ушел за речку. У всех у них была своя история.
Каражигитов, которого звали Жанатом, оказывается переболел желтухой, и после госпиталя его вернули в учебку, когда курсантов его потока тут уже не было. Отдельно его отправлять никуда не стали, оставили.
История Игоря Воронцова был другой. Он был лучшим в своем потоке, и ему сразу предложили заменит уходящего на дембель инструктора. Он согласился, о чем сейчас жалел. После пятой рюмки он признался, что уже дважды писал рапорта с просьбой отправить его в Афганистан, и ему всё время отказывали.
Другие сержанты тоже не стесняясь откровенничали, и я впервые за всё время понял, что они такие же обычные люди, как и мы, срочники, скучающие по дому, родственникам и друзьям. Умом я это и раньше понимал, но сейчас как будто заново осознал.
Вечер закончился, настал следующий день, снова пошла тяжёлая учеба. Первые дни я ещё сам не верил, что это всё было всерьёз. Но оказалось — да. В столовой мне действительно иногда махали к сержантскому столу. Не всегда, не демонстративно, но бывало. Вечером я мог зайти в каптёрку, спокойно привести в порядок форму, подшиться при нормальном свете, попить крепкого чая. Иногда они звали посидеть, потрепаться. Не как равного, конечно — до этого мне было как до Луны. Но уже и не как обычного духа. Даже вечный цирк с отбоем, теперь обходил меня стороной. Я ложился в кровать после первой команды и больше не вставал, пока вся рота летала по пролету, и мне никто ничего из сержантов не говорил.
Для меня, как и для любого курсанта в нашей учебке, это был почти подарок судьбы. Пока не выяснилось, что у любого подарка в армии есть побочный эффект.
Сначала парни из отделения просто косились. Потом начали шутить.
— Ну что, Серый, к начальству ходил? — ухмылялся Коля.
— Тебя там уже в младшие сержанты посвятили или пока только присматриваются к перспективному ефрейтору? — добавлял Макс.
Шутки вроде бы без злобы. Но тон уже был не тот.
Потом пошли разговоры потише. Когда я подходил, кто-то замолкал. Когда садился рядом, чувствовалось, что разговор уже не такой свободный. Особенно если речь шла про сержантов, про косяки, про то, кто чего боится или кого терпеть не может.
Нет, никто прямо не называл меня стукачом. До этого не доходило. Да и повода я не давал. Я вообще ни слова лишнего сержантам не сливал. Но в армии достаточно уже самого факта, что ты слишком близко к начальству. Особенно если ты сам такой же курсант, как остальные, и срок службы у тебя тот же.
Больше всех это чувствовалось по Максу. Он вроде и продолжал со мной нормально говорить, но уже без прежней лёгкости. Осторожнее как-то. А Коля, наоборот, начал задирать чаще обычного.
— Смотри, — говорил он громко, когда я возвращался вечером из каптёрки, — наш барин опять с господами чаи гонял. Сейчас, наверное, нас, холопов, уму-разуму учить будет.