До обеда меня никто не трогал. Я успел только разобрать вещмешок, разложить нехитрое имущество по тумбочке и на стеллаж, подогнать койку под местные требования и несколько раз поймать на себе короткие, равнодушные взгляды дневальных. В них не было особого любопытства. Просто оценили и забыли. У людей тут действительно хватало своих забот. По лицам видно было: этим не до новых знакомств. Все выжатые, сухие, собранные. Ни лишнего слова, ни дурацких смешков, ни обычной казарменной суеты. Даже мат здесь звучал как-то иначе — не для красного словца, а по делу.
Потом рота вернулась с занятий.
Сначала в коридоре послышался тяжёлый, ровный топот множества сапог. Потом в расположение один за другим вошли курсанты. Пыльные, мокрые от пота, с полевыми планшетами на боку, с автоматами, с лицами такими, будто их не с учёбы привели, а только что выкопали из могилы. Никто не разговаривал. Максимум — короткое слово, короткий взгляд, кивок. Всё быстро, без лишнего шума. Не до меня им было, я сам по своему опыту знал, что сейчас они думают только о том, как быстрее привести себя в порядок, чтобы не отхватить на построении за внешний вид.
Через несколько минут объявили построение.
Рота высыпала на взлётку перед казармой почти мгновенно. Я тоже встал в строй там, где мне показал Лобанов. Кроме меня, рядом стояли ещё трое новеньких. Двух я видел мельком ещё утром у штаба, третий, видимо, пришёл позже. Все такие же настороженные, как и я, только один ещё и заметно прихрамывал. Видать, недавно с лазарета выдернули.
Перед строем вышел командир роты. Ерёмин.
С первого взгляда стало понятно, что Воронцов не преувеличивал. Среднего роста, сухой, жилистый, с обветренным лицом и глазами человека, который давно уже никому ничего не хочет объяснять. Форма сидела на нём как влитая, сапоги блестели, но не это бросалось в глаза. Бросалось то, как он стоял. Спокойно. Без суеты. И вся рота при этом вытянулась так, будто каждому в задницу шомпол вставили.
Ерёмин медленно прошёл вдоль строя, остановился, посмотрел на нас четверых. Как на досадное недоразумение. Потом сказал:
— Слушай мою команду. Смирно.
Хотя все и так уже стояли смирно.
Он раскрыл папку, посмотрел в неё для порядка и заговорил негромко. Но слышно было каждому.
— В связи с отсевом личного состава в роту прибыли курсанты для доукомплектования. — Он чуть повернул голову в нашу сторону. — Запомните сразу, чтобы потом не было лишних иллюзий. То, что вас сюда перевели, не делает вам чести само по себе. Это не награда и не поощрение. Это решение командования, с которым я не согласен. Вы мне лично будете доказывать, что находится тут достойны.
Никто, понятно, не шелохнулся.
— Учебная программа у роты идёт полным ходом. Вы отстали. Сильно. Значит, будете нагонять. В свободное время, которого у вас и так не будет. То, что остальные проходили неделями, вы должны будете вбить себе в голову и в мышцы за считаные дни. Не потянете — вылетите. И это будет исключительно ваша проблема.
Он опять сделал паузу и перевёл взгляд уже на весь строй.
— Для всех остальных поясняю отдельно. Новенькие прибыли не для того, чтобы вы над ними ржали, нянчились с ними или помогали им втягиваться. Каждый здесь занят своим делом. Кто начнёт устраивать балаган, выяснять, кто откуда пришёл, чей земляк, и чем дышит, тому быстро найдётся более полезное занятие. Понятно?
— Так точно! — рявкнула рота так, что в казарме аж стекла задрожали.
Ерёмин кивнул.
— Лобанов.
— Я!
— Распределить по отделениям. После обеда — вводный прогон по физо, тактике и горной подготовке. Посмотрим, что за пополнение нам прислали.
— Есть.
И на этом всё. Никаких длинных речей, никакого торжественного представления, ни фамилий, ни откуда кто переведён. Просто ткнули нас мордой в факт: вы здесь лишние, но это временно. Или вольётесь, или исчезнете.
Построение закончилось, и рота пошла в столовую.
Вот там я и увидел ещё одну разницу. В старой роте любой поход в столовую — это всегда хоть какое-то движение, шёпот, подколы, кто-то кого-то толкнул, кто-то матернулся, кто-то успел на ходу договорить то, что не успел в казарме. Здесь же шли молча. Только сапоги по плацу били в один ритм.
В столовой меня посадили с новым отделением, на самый край. Никто ничего не спрашивал. Командиром отделения, оказался этот же сержант Лобанов, что показывал мне расположение. Он коротко ткнул пальцем в стол:
— Сюда падай.
Я сел, дождался команды, взял ложку, хлеб, кружку с чаем и начал есть. Кормили, как везде. Та же каша, тот же хлеб, тот же чай, в котором сахар есть только по документам. Напротив, меня сидел здоровый, костлявый курсант с перебитым когда-то носом. Он разок скользнул по мне взглядом, прожевал и спросил: