Наверное, именно тогда я и втянулся по-настоящему.
Не в смысле, что мне стало легко. Нет. Легче не стало ни капли. Просто в какой-то момент перестал внутренне сравнивать это место со своей старой ротой. Перестал думать, что там было так, а тут иначе. Перестал мысленно возмущаться, что нас гоняют как собак. Всё. Есть вот этот маршрут, вот это отделение, вот этот темп, и твоя задача — не сдохнуть, не затупить и сделать, что скажут. А все лишние мысли только мешают.
После марш-броска, который, казалось, длился полжизни, нас не повели отдыхать. Нас повели на занятия.
И вот так день за днём оно и продолжалось.
Интенсивность занятий не просто не ослабевали — наоборот, казалось, что с каждой неделей гайки нашего предела выносливости закручивали ещё на один оборот. Физо, огневая, тактика, топография, прыжки, горная подготовка, связь, ориентирование, действия группы в засаде и при отходе, организация наблюдения, маскировка, инженерка. Нас гоняли в классах, на стрельбище, в горах, на спортгородке, на плацу и где-то между всем этим ещё умудрялись заставлять учить уставы, сигналы, условные обозначения и ещё кучу всего. Иногда мне казалось, что здесь сутки длиннее, чем у нормальных людей. Иначе я просто не понимал, как в одни и те же двадцать четыре часа можно впихнуть столько боли, усталости и информации.
Но человек, как ни странно, ко всему привыкает. Втянулся и я.
Постепенно начал узнавать людей в роте. Костлявого паренька с перебитым носом оказывается звали Никита Силантьев, и он отлично работал по топографии, зато плавал в радиоделе. Худой, вечно мрачный узбек из нашего взвода — Мансур Рахматуллаев — на маршах шёл как ишак: медленно, молча, но неубиваемо, зато на теории иногда тупил так, что Ерёмин от его ответов даже глаза закатывал и морщился, словно у него зуб болел. Ещё был Гриша Саевич, рыжеватый белорус с тяжёлой челюстью, который вечно выглядел, будто собирается кому-то дать в морду, но на деле он оказался вполне нормальным парнем. Не добрым — тут добрых вообще не водилось — но спокойным и надёжным.
Со временем и ко мне привыкли. Относились без особой теплоты, но и не назил никто. В этой роте вообще всё решалось просто. Если человек тянет, не скулит, не подставляет других и не пытается выехать за чужой счёт — значит, с ним можно иметь дело. Если нет — он быстро исчезает сам. К нему тут не прикипали.
Никаких привилегий у меня, разумеется, не было и близко. Более того, первое время с меня спрашивали даже строже. Может, потому что переведённый. Может, потому что Ерёмин специально хотел посмотреть, не сломаюсь ли. Но постепенно я нагнал отставание от остального потока. Сначала по мелочи: перестал путаться в сигналах, начал без заминки выполнять нужные команды, стал быстрее ориентироваться по карте. Потом и по общему уровню подтянулся. Не отличник, конечно, но уже и не в хвосте. На тактике перестал тормозить. На маршах держал темп. На стрельбе работал крепко. Где-то даже начал брать за счёт опыта, которого у местных пацанов просто не было. Всё-таки улица, зона и прежняя жизнь кое-чему учат — прежде всего быстро схватывать, видеть опасность, просчитывать грядущие неприятности на шаг вперед, и действовать на опережение, чтобы их не допустить.
Старую свою роту я за это время видел ещё пару раз. Издалека, на плацу, в столовой, однажды возле стрельбища. Уже как чужих. Мы кивнули друг другу, и всё. У них шёл финальный этап подготовки, потом выпуск, распределение, и вскоре они вообще убыли из учебки. Разъехались по частям, кто куда. Странно было на это смотреть. Казалось бы, совсем недавно я жил с этими людьми в одной казарме, жрал из одного котла кашу, бегал по одному плацу, дрался, ругался, дружил, враждовал. А теперь они уехали, и будто целый пласт жизни отрезало. Даже Макса с его вечной ухмылкой больше рядом не было. Исчезли. Растворились в армии.
И вот тогда я особенно остро почувствовал, что назад уже точно ничего не вернуть.
Ни старой роты. Ни старых отношений. Ни той короткой лафы, что мне перепала. Всё. Теперь у меня была только эта сержантская учебка, эта рота, Ерёмин, Лобанов, склоны, марш-броски, верёвки, карты и постоянное ощущение, что ты всё время кому-то что-то доказываешь.
Впрочем, к этому времени меня это уже не давило. Наоборот, появилась какая-то тупая, упрямая уверенность, что и тут я выживу. А потом случилось то, чего я точно не ожидал.
После утреннего построения, когда роту уже собирались разводить по занятиям, дежурный по части подошёл к Ерёмину, что-то тихо сказал ему и протянул бумажку. Тот глянул, потом перевёл взгляд на строй.