Глава 13
Я развернулся и пошёл обратно в расположение уже не так быстро, как шёл на КПП. Спешить теперь было некуда. Решение в голове почти созрело, оставалось только оформить его так, чтобы не вызвать лишних вопросов.
Ерёмина я поймал в учебном классе по тактике. Занятия только закончились, и рота уже выходила на построение. Капитан стоял, смотря с задумчивым видом в окно, рядом торчал старшина с тетрадью и что-то докладывал. Я остановился у двери, постучал костяшками пальцев по косяку.
— Разрешите обратиться, товарищ капитан?
Ерёмин даже головы сразу не повернул.
— Обращайся.
— Прошу разрешить увольнение в город до вечера, в связи с прибытием отца.
Вот тогда он посмотрел на меня. Долго. Без всякого выражения. Просто посмотрел, как будто ещё раз прикидывал, что я за человек и не взбредёт ли мне в голову какая-нибудь дурь. Потом кивнул на стол.
— Рапорт пиши.
И всё⁈ Я даже немного растерялся. Так просто? Ни каких тебе вопросов, наставлений, нотаций, что увольнительная — это привилегия которую надо ещё заслужить. Впрочем, моя растерянность быстро прошла. Принцип: дают — бери, бьют — беги, действовал даже в армии.
На краю стола лежал лист бумаги. Я быстро написал, как положено: на имя командира роты, прошу предоставить мне увольнительную в город, в связи с прибытием отца, обязуюсь прибыть вовремя, форму одежды соблюдать, порядок не нарушать. Подписался, поставил дату и протянул лист Ерёмину.
Он взял рапорт, пробежал глазами, взял ручку и, не задав ни одного лишнего вопроса, прямо поперёк листа написал коротко и размашисто: «Уволить до 21.00». Поставил подпись, дату и вернул бумагу мне.
— В канцелярии оформишь. Военный билет получить под роспись. Форма чтобы в порядке была. Опоздаешь на минуту — сожру.
— Есть.
— И ещё, Серёгин.
— Я.
— Если в городе накосячишь, то тебе придется очень хреново. Но если накосячишь, да ещё и патрулю потом попадешься, сразу отчислю к чертям собачим. Спецназовец, который от патруля уйти не смог, говно, а не спецназовец. Понял меня?
— Так точно.
Вот и всё. Почти ни каких нравоучений. Правило только одно — не подвести ротного.
В ротной канцелярии меня встретил писарь — долговязый младший сержант, старослужащий, с вечно уставшим лицом и таким видом, будто вся армия лично ему задолжала. Он взял рапорт, сверился с подписью Ерёмина, открыл шкаф, повозился там и вытащил мой военный билет.
— Распишись.
Я расписался в журнале, получил на руки билет и саму увольнительную — небольшой, аккуратно заполненный бланк с печатью и подписью. Причем за Ерёмина расписался сам сержант, поставив перед его фамилией косую черточку. Бумажка как бумажка, а ощущалась почему-то почти как справка об освобождении из колонии строгого режима.
— В двадцать один ноль-ноль чтобы был здесь, — буркнул писарь — Не на КПП полка, а в расположении, и не в двадцать один ноль-одну, а ровно в ноль-ноль. На вечерней поверке чтобы уже стоял в строю. Отметку о возвращении у меня получишь.
— Понял.
— Все вы понимаете…
С этим я спорить не стал, молча вышел из канцелярии. Потом пошёл приводить себя в порядок. Вычистил сапоги, подправил ремень, стряхнул пыль с формы, заново подшил подворотничок, пригладил всё, что можно было пригладить. Посмотрел на себя в мутноватое зеркало в умывальнике и усмехнулся. Красавец!
С военным билетом и всеми моими сбережениями в кармане, с увольнительной запиской в руке, я снова дошёл до КПП. Тот же прапорщик мельком посмотрел увольнительную, сравнил подписи с образцами, что лежали у него под стеклом, поморщился, увидев черточку, но ничего не сказал. Потом поднял на меня глаза и глянул уже без прежнего раздражения.
— Военный билет.
Я подал. Он сверил, вернул, потом снова раскрыл увольнительную, шлёпнул отметку и кивнул на ворота.
— Свободен. Чтобы вовремя вернулся.
— Есть.
Я шагнул через проходную и впервые за долгое время вышел с территории полка один. Не мешкая, я тут же отправился по пыльной дороге до ближайшей автобусной остановки. Я шел, наслаждаясь свободой, пусть она и была у меня всего лишь до вечера.
До остановки я не добрался. Красно-белый ЛАЗ тормознул рядом со мной, когда до цели мне оставалось всего метров тридцать. На лобовом стекле автобуса красовался номер сто одиннадцать, и надпись «Ташкент-Чирчик».