Он открыл дверь изнутри и глянул на меня с прищуром.
— Куда, солдат?
— До поворота на Азадбаш, — ответил я. — Заплачу.
Он окинул меня взглядом — форму, пакет, лицо.
— А что, автобус не дождался? Там для вас бесплатно.
— Не хочу в автобусе, — честно сказал я. — Ждать долго, а мне опаздывать нельзя.
Он хмыкнул. Видимо, такой ответ его устроил. Я полез в карман, вытащил деньги. Он назвал сумму — не сказать, чтобы грабительскую, но и не копейки. Я отдал сразу, сел, поставил пакет под ноги и только тогда понял, как сильно устал.
Машина дёрнулась и покатила вперёд. Ехали молча. Мужик пару раз включал радио, ловил какие-то шипящие станции, потом плюнул и выключил. За окном мелькали арыки, деревья, бетонные заборы, редкие огни. Город оставался позади. Чем дальше мы уезжали, тем сильнее отпускало. Не совсем. До конца не отпускало вообще ничего. Но хотя бы стало ясно, что прямо сейчас за мной уже никто не бежит.
На полдороги водитель всё-таки спросил:
— Подрался, что ли?
Я помолчал секунду, мысленно перебирая варианты, по которым он это понял. Вроде в порядке всё, лицо целое, форма относительно чистая…
— А что, видно? — наконец спросил я, не найдя в себе видимых изъянов.
— Конечно видно — усмехнулся водитель, — Руки сбитые, да и глаза у тебя бешенные, как будто ещё не отошел.
— А, это… — выдохнул я — так руки у нас постоянно в таком виде, рукопашка каждый день, а глаза… вроде нормальные у меня глаза, просто отдохнул немного, и в часть возвращаться не охота.
— Так ты с пятнашки? Понятно… — Протянул водила.
Чего ему было понятно, и что такое «пятнашка», было не понятно уже мне, но я промолчал. Разговаривать не хотелось.
Он высадил меня не прямо у КПП, а немного раньше, у развилки. Так даже лучше. Лишние свидетели ни к чему. Я вылез, подхватил пакет, поблагодарил. Мужик кивнул и укатил дальше, подняв за собой пыль.
До части оставалось с километр, может чуть больше. Я прошёл это расстояние пешком, уже окончательно собирая себя в кучу. На ходу ещё раз оправил форму, подтянул ремень, стряхнул пыль с сапог, насколько смог. В арыке у дороги намочил ладонь и протёр лицо. Потом достал расчёску, быстро провёл по волосам и чуть не заржал от абсурдности происходящего. Час назад тебе ножом пузо хотели вскрыть, а сейчас ты прихорашиваешься перед КПП, чтобы понравиться командирам.
— У тебя Серега приоритеты меняются, не по дням, а по часам. — Пробормотал я сам себе. — То главное, чтобы не убили, то, чтобы не наругали. Голова кругом.
Я вздохнул, и потопал дальше. Это армия детка, совсем другая жизнь, не похожая на гражданскую. Вот такие смены приоритетов, тут как раз нормальное явление. Тут иногда криво подшитый подворотничок страшнее ножевого ранения.
У проходной я оказался минут за пятнадцать до срока. На КПП дежурил уже не тот прапорщик, что выпускал меня, другой — молодой, сухой, с красным лицом. Он взял увольнительную, посмотрел на часы, потом на меня.
— Документы.
Я подал. Он сверил фотографию, фамилию, открыл увольнительную, поставил отметку о возвращении.
— Проходи.
Я прошёл через КПП, и только когда ворота остались за спиной, по-настоящему выдохнул. Не до конца. Но хоть как-то. Сходил блядь в увольнительную отдохнуть и спокойно подумать. А на деле, вместо отдыха получился зачет по боевой подготовке и уходу от преследования, в условиях, приближенных к боевым.
В расположение я вернулся вовремя. Писарь в канцелярии поднял на меня глаза, посмотрел на часы, протянул журнал.
— Расписывайся.
Я расписался, и молча положил перед ним пачку сигарет и кулек изюма. С писарем нужно было дружить, он всем ротным хозяйством ведает. Он списки для ротного составляет, на те же увольнительные, наказания, какие-то работы. Писарь первым узнает о грядущих проверках, изменениях в расписании выходов на полигон или о списках команд на отправку по другим частям. Ну и этим всем его полезность для солдата не ограничивалась. У писаря всегда можно было разжиться бумагой, конвертами, ручкой или тушью. Нашего писаря парни недолюбливали за «легкую» жизнь без марш-бросков, но дружили с ними все, потому что от его пера зависело очень много бытовых мелочей. Так что маленький подарок не повредит.
— Жить хочешь, — буркнул он, приняв подарок как должное.
— Очень, — ответил я.
Он хмыкнул, но развивать тему не стал.
В казарме уже шла обычная вечерняя суета. Кто-то подшивался, кто-то чистил сапоги, кто-то шепотом травил байки. На меня сразу уставились — ещё бы, человек из города вернулся. Я поставил пакет на табуретку, убрал не съедобную мелочевку в тумбочку, а сверху молча начал выкладывать гостинцы: лепёшки, конфеты, изюм, хурму, гранаты, виноград. Вокруг сразу начали подтягиваться свои.