Подъём — ещё до рассвета. Сбор быстрый, без разговоров. Дальше — снова движение.
К середине дня вышли к реке. Не широкая, но с течением. Переправу организовали сразу. Передовой отряд — вброд, остальные — тоже вброд, но уже по натянутой верёвке. Снаряжение и оружие должно было остаться сухим, а вот форму и сапоги снимать не полагалось. Вода холодная, сбивает дыхание, но проходили без задержек. Наши почти пустые фляги в этой речке мы даже и не думали пополнять. Сами знали, что пить из неё нельзя, да и офицеры за этим всегда следили строго.
После переправы продолжили движение без остановки, темп не сбавляли. Бушлаты и сапоги мокрые, портянки начинают сбиваться, но останавливаться на долго не давали. На коротких остановках перематывались, кто успевал.
Ещё несколько вводных — «раненый», «обход», «смена направления». Работали отделениями, как учили. Без обсуждений.
К концу маршрута усталость была, спать хотелось зверски, но наш взвод держался бодро, никого нести не пришлось. Видимо сказывалось то, что летней, изнуряющей жары больше небыло. Я, честно говоря, готовился к худшему. Думал, что будет жёстче, с выбиванием из сил на каждом участке.
Финиш обозначили просто. Команда «Стой», проверка наличия. Все на месте. Сняли РД, кто сел, кто остался стоять. Воду дали. Ерёмин прошёл вдоль взвода, посмотрел, удовлетворенно кивнул головой.
— Пойдёт.
На этом всё. Вернулись в часть. Без разборов, без лишних слов. Просто закончили.
Вечером дали время привести себя в порядок. Высушить и почистить форму. Помылись, почистили оружие, снаряжение. Никто нас не дергал попусту, и именно это было непривычным. За эти месяцы мы отвыкли от покоя, а тут, вдруг про нас как будто забыли. Мы занимались своими делами, тихо обсуждали марш-бросок, оказавшийся не таким уж и трудным, и гадали, что же будет дальше.
На следующий день после зарядки и завтрака на занятия нас не повели. Объявили строевую подготовку. Мы шагали по плацу, вспоминая почти забытые команд. После присяги шагать в строю нам приходилось не часто, всё больше бегом, груженные как ломовые лошади. Так что сейчас, шагая под уже зимним, не таким изматывающим как летом солнцем, мы почти наслаждались этим самым не любимым для солдата занятием.
После обеда роту построили, и объявили о том, что нам необходимо сдать оружие и снаряжение на склад, и готовится к внеочередному банному дню, что вызвало почти не здоровый ажиотаж среди курсантов. Обычно мы ходили в баню раз в неделю, и последний раз нормально мылись три дня назад. Да, мы не ходили грязными, но баня, это совсем другое. Там была горячая вода, в отличии от казармы. Из-за интенсивных физических нагрузок и пыли на полигонах, мы каждый день возвращались в расположение грязными как бомжи, и, хотя официально баня оставалась еженедельной, но в казармах были оборудованы умывальники с холодной водой и «ножные ванны», где курсанты обязаны были мыть ноги и обтираться ежедневно перед отбоем. Где брали воду для умывальников я не знаю, но она была просто ледяная, а на дворе стояла уже зима, и несмотря на жаркий климат Чирчика, она уже ощущалась довольно сильно. Мыться в холодной воде было не комфортно.
День прошел в приятных хлопотах. Оружие и уже изрядно потрепанную снарягу мы сдали быстро, никто особо к нам не придирался, а потом нашу роту пустили в баню на рекордное по меркам учебки время — на целый час!
Мы успели помыться, постирать форму, получили новое бельё, и до самого ужина занимались уборкой казармы. Ходили мы кто в чем, так как форма сохла. Потом был ужин, и ранний отбой.
На следующий день почти всё повторилось, только на этот раз вместо бани и ПХД, мы получали прививки, потом новую форму, и приводили её в порядок, пришивая нашивки, прилаживая фурнитуру и новенькие погоны младших сержантов. Приказ о присвоении званий ещё не объявили, но погоны выдали сразу.
Я смотрел на себя в зеркало, и не мог поверить, что в отражении я. На меня смотрел сухой и жилистый военный, с загорелым, обветренным лицом. Ни грамма лишнего жира, под тельняшкой бугрятся мышцы, руки в мозолях и шрамах. Новенькая «афганка» сидела на мне как влитая. В этот раз на складе с размерами заморочились, и мне всё было в пору. Дополняли картину прыжковые ботинки, кожаный ремень, и по две лычки защитного цвета на каждом плече. Вместо панам нам выдали кепки с козырьком и «ушами», которые застегивались сверху. В комплекте шла и зимняя форма, бушлаты и шапки ушанки, но мы их сразу сдали в каптерку, за ненадобностью. Погода стояла аномально тёплая даже для Чирчика, днем температура поднималась до плюс двадцати градусов.
Лицо — чужое. Слишком сухое, жёсткое, спокойное и уверенное в себе. Взгляд… он не тот, что был раньше. В прошлой жизни я видел в зеркале другого себя — с тяжёлым выражением, с тем самым прищуром, который появляется, когда постоянно ждёшь удара или подставы. Там было больше злости, больше грязи внутри. Здесь — чище. Но не мягче.