— Красавец. Будешь так тупить в строю — тебя свой же призыв после отбоя отпи…т. Запомните салаги, это пока вы за свои косяки сами отвечаете, а если вы в строю, то за вашу тупость ответит весь взвод. Тут у нас один за всех, и все за одного. Один накосили, все ответили!
Мы оба молчали. Не до разговоров. Дышишь, считаешь, стараешься не сбиться. Команды, которым нас учили, постепенно добавлялись.
— На месте! Шагом — марш!
И вроде стоишь, а всё равно идёшь. Колени выше, носок тянуть. Отмашку делаешь, так что руки из суставов выворачиваются.
— Руки! Где руки? Это что за сопли?
Он подошёл, сам показал. Чётко, от плеча, печатая шаг так, что по бетонным плитам плаца пошел гул.
— Запомните: строевая — это не для красоты. Это чтобы вы думали одинаково. Команду дали — вы сделали. Без «я подумал», без «я решил». Поняли? Тут вам не кремлевская рота почетного караула, строем ходить вы будете не часто, но уметь должны.
— Так точно, — выдохнули мы вразнобой.
— Не понял. Ещё раз.
— Так точно!
— Уже лучше.
Я поймал себя на мысли, что это и правда не про ходьбу. Это про то, чтобы выбить из тебя всё своё. Оставить только «есть» и «так точно». На зоне тебя ломают, чтобы ты знал своё место. Здесь — чтобы ты делал, что скажут, и не задавал вопросов.
Через какое-то время ноги стали ватными, но что-то у нас уже начало получаться. И виной тому была усталость и начавший зарождаться страх, что это продлится вечно, никогда не закончиться. Шаг держишь уже не потому, что понимаешь, а потому что иначе нельзя — иначе снова остановят, снова начнут сначала.
— Стой!
Мы замерли.
— Отдых.
Слово прозвучало как музыка, но отдых был условный. Стоять ровно, не шевелиться. Только дышать можно. Я смотрел перед собой, на пустой плац, на выжженный солнцем асфальт, и думал только об одном: если это только начало, то дальше будет совсем весело.
В это время за плацом появилось облако пыли, которое постепенно приближалось. Через некоторое время я уже разглядел, что это за пыльная буря. Едва волоча ноги, в заскорузлых от соли и пота афганках бежали несколько десятков солдат. Различным имуществом и вооружением они были увешаны как вьючные лошади. Если во время короткой поездке на УАЗике с лейтенантом я уже мельком видел таких «марафонцев», то сейчас разглядел их как следует. На каждом бойце висело груза килограмм пятьдесят, не меньше. Особенно меня поразил паренёк, который помимо броника, каски, своего автомата, рюкзака и различных навешанных на него подсумков, пер на плече крупнокалиберный пулемет. Полутораметровая железяка даже отсюда казалась очень тяжёлой.
Максим, провожая бойцов глазами, тихо, почти не шевеля губами, сказал:
— Слушай… это точно не спецназ какой-нибудь?
Я и сам задумчиво смотрел на исчезающие вдали клубы пыли.
— Я не знаю, но судя по всему, каждый из этих карликовых верблюдов после учебки спокойно сможет заменить целую бригаду грузчиков.
— Ну да… — так же тихо ответил он. — Только чё-то мне не смешно.
— Мне тоже.
— Разговоры! — тут же прилетело от сержанта. — Сейчас ещё один заход. Потом, может быть, пожалею вас и отпущу.
Слово «может быть» он выделил особо.
— Шагом — марш!
И всё пошло по новой. Раз-два, раз-два. Жара, пот, сбившееся дыхание и постоянное ощущение, что ты делаешь что-то не так. И где-то внутри уже начинало доходить: это не временно. Это теперь надолго. Два года — это не цифра. Это точно срок. И отбывать его придётся не как на зоне, где можно выкрутиться, договориться, схитрить. Здесь тебя будут гонять до тех пор, пока ты не станешь таким, каким им надо. А какими мы им нужны — я пока даже не представлял.
Строевой нас гоняли до самого вечера. Сначала солнце просто жарило, потом стало чуть полегче, но к этому времени нам уже было всё равно. Ноги налились свинцом, голени ныли, спина горела от пота, а в голове вместо мыслей осталось одно тупое: раз-два, раз-два. Когда Воронцов наконец скомандовал:
— Всё. Хорош. В расположение.
Я даже не сразу понял смысл этих слов. Показалось, ослышался. Но он уже сам развернулся и пошёл к казарме, не оглядываясь. Мы с Максимом потащились следом.
Внутри казармы в этот раз было многолюдно. Наша рота очевидно вернулась в расположение с занятий. Народ приводил себя в порядок: кто умывался по пояс, фыркая у длинного ряда умывальников, кто натягивал чистую тельняшку, кто чистил сапоги. В воздухе стоял тяжёлый запах пота, мокрой хэбэшки, сапожной ваксы, табака и дешёвого мыла. После плаца у меня от этого запаха даже странное чувство возникло — будто не первый раз сюда попал. Всё это я уже где-то проходил. Только вместо барака — казарма, вместо бугра — старшина, а так очень многое до боли знакомо.