— Всё! Закругляться будем! — решительно махнул рукой батя. — Надо на электричку собираться, ту, что в 17:10 идёт.
Выживале было любопытно, куда же отец будет класть рыбу: ни пластиковых мешков, ни пластиковых пакетов за всё время, что он здесь жил, так и не видел. Здесь не было таких привычных в 21 веке вещей, таких, как хотя бы долбаный пластиковый мешок, куда можно было положить, например, свежевыловленную рыбу, сочащуюся водой и слизью, без риска промочить рюкзак и снасти. Куда её? В какую-то авоську, в газету? Так протечёт всё равно.
А ещё тут не было таких элементарных вещей, как пластиковая бутылка, в которую можно было набрать ту же самую питьевую воду. Воду можно было брать с собой либо в стеклянных бутылках из-под водки «Столичной» с закручивающейся пробкой, что было сильно неудобно, так как бутылка могла легко разбиться, упав на камни, либо в таких вот алюминиевых фляжках, что была у отца.
Однако у бати всё было схвачено! Для переноски пойманной рыбы у него была самодельная сумка, сшитая из клеёнки, похожая на конверт, в котором лежали семейные фотографии. Клеёнка была того же цвета, и, похоже, шили её в одно и то же время. Голь на выдумки хитра! Так и познаётся советский человек, выкручиваясь во всём.
Батя положил рыбу из садка в сумку, нарвал туда крапивы для того, чтобы она не испортилась в жаре по пути домой. Сумку положил в рюкзак, потом сполоснул садок от слизи и чешуи, помыл коробку, где лежали червяки, выбросив последних в реку. Потом собрал удочку, сунул её в чехол. Допил с Выживалой остатки чая и воды, оделся, обулся, покурил на дорожку и, закинув рюкзак на спину, взял удочки и махнул рукой Выживале, призывая следовать за собой.
— А мою удочку куда? — недоуменно спросил Выживала.
— Оставь здесь! Прислони вон там, у обрыва, — усмехнулся батя. — Вдруг, кому-то понадобится. Это закон тайги, сына: всё, что не нужно и отягощает в походе, оставь добрым людям. Может, кого-то выручишь и даже жизнь спасёшь. У меня эти наборы юного рыбака ещё есть. Если захочешь еще раз на рыбалку идти, в чём я далеко не уверен.
Выживала и сам не знал, хочет он или нет. Таскаться в виде обузы он не хотел, а толку от него не было, так же как и от его рыбалки. Однако единственная причина, почему он пошёл сюда, это возможность сбежать из той затхлой хибары, в которую волей судьбы он оказался заброшенным.
— Я пойду! — уверенно сказал Выживала. — Кстати, я спросил у того мужика, почему мы живём в такой конченой хибаре.
— Что-что? Что ты сказал? — отец чуть не выронил удочки. — Это кто тебя научил такому? Ты что меня позоришь!
— А ты сам не видишь, где ты живёшь? — уверенно сказал Выживала. — Посмотри по телевизору, как люди живут. Всё у них есть: ванная, унитаз, всё в доме, в центре города. Захотел — помылся, захотел — в туалет сходил. Ты что, не хочешь так жить? У тебя же ребёнок есть — я!
Отец был настолько обескуражен словами сына, что на время даже потерял дар речи. Естественно, если пятилетний пацан начинает рассуждать о таких вещах, это становится очень удивительно. Впрочем, именно в этом возрасте дети начинают познавать мир, и именно таких вопросов от них можно ожидать.
— Я не хочу так жить, — помолчав, наконец признался отец, когда они уже подошли к мосту. — Я стою в очереди на квартиру. Но, говорят, она почти не двигается. В первую очередь дают ветеранам войны, передовикам производства, многодетным, инвалидам с иждивенцами. Наш барак тоже служебный, тоже от железки получили, когда из Кутурчина приехали. Говорят, квартира двухкомнатная, живут четверо, потерпишь пока. Мать получила его, и тоже стоит в очереди на расширение, но и у них там никак пока. Так что вот так, Семёна, получается...
— А тот рыжий мужик сказал, что передовикам производства тоже дают, — сказал Выживала. — Батя, тебе трудно быть передовиком производства?
— Эх, Семён Семёнович, ничего ты не понимаешь, — вздохнул отец. — Чтобы стать передовиком производства, нужно делать кое-что такое, что мне не нравится.