Описание гласило: «Мерзкое порождение красной пустыни. Морфология нестабильна. Базовый план строения напоминает помесь волка (4 лапы, общий силуэт) и несегментированного червя, в пасти тысячи мелких и острых зубов. Ведут стайный образ жизни, демонстрируют признаки интеллекта и скоординированных действий. У части особей наблюдаются дополнительные хватательные конечности в виде мясных щупалец, растущих из верхней челюсти. Органы зрения развиты неравномерно: форма, размер, количество и расположение глаз разнятся от особи к особи. Обнаружены экземпляры без видимых глаз вообще»
Я успел утром, перед похоронами, мельком осмотреть несколько оставленных туш. Выводы были тревожными: это, судя по всему, особи одного вида, но их морфологические признаки плавали так, что никакой биолог не поверил бы. У одной твари единственный крупный глаз был не на голове, а сбоку на туловище, у плечевого сустава. Даже такая базовая вещь, как явно оформленная голова, была только у трех из пяти осмотренных гволков. Остальные двое были похожи просто на толстых, мускулистых червей на ножках, с пастью на переднем конце. А вот количество опорных конечностей было константой — четыре крепкие, жилистые лапы с тремя длинными, серповидными когтями.
Я вписал в тетрадь «Слабости:» И тут я откровенно завис. На Земле все было относительно просто: у всех высших животных есть голова с мозгом в черепной коробке, есть сердце в грудной клетке. Повреди одно из двух — и готово. А вот здесь? Есть ли у этих тварей единый мозг? Думают-то они, судя по всему. Но наличие мышления не обязательно говорит о наличии мозга в нашем понимании. Может, у них нейронная сеть распределена по всему телу? А сердце? Циркуляторная система? Удар в место, где должно быть сердце у земного волка, мог оказаться пустым уколом в мышечную массу.
Мне чертовски хотелось провести вскрытие. Нет, не вскрытие — исследование. Разобрать одну тварь на запчасти, понять её анатомию, найти уязвимые точки. И в этом желании я был не одинок. Когда я осторожно высказал эту идею на общем сборе, блеск в глазах был не только у меня.
Григорий, смотрел на тушу с холодным, профессиональным любопытством. «Интересно, какое у них внутреннее строение… и состав крови, если она у них есть», — пробормотал он. А вот у деда Максима интерес был сугубо практический, охотничье-гастрономический: «А съедобны ли эти черти? Мясо-то на вид плотное, без шерсти. Может, прожарить?» Увы, приступить к немедленному исследованию нам не позволил Артём. «Некогда, — отрезал он. — Готовьтесь к выходу. Если вернетесь — будете ковыряться сколько влезет». Но Виолетта, вызвалась попробовать провести первичный осмотр и вскрытие одной из тварей, если останется время до нашего возвращения.
Перед уходом я подошел к своему рюкзаку. Папка с чертежами лежала там, целая и невредимая. Туда же закинув «Бестинарий», небольшой паек, выданный мне Людмилой, состоящий из все той же куры, контейнера с помидорами и огурцами и бутылки воды, так же мне удалось прихватить солонку из вагона ресторана.
Наш путь пролегал мимо того самого места, где в темноте погиб один из наших. Я не знал его имени. Теперь это был просто памятный знак из ужаса. На песке четко отпечаталась картина его гибели: глубокие, рваные борозды, в которых он отчаянно цеплялся за жизнь, выдранные клочьями клочья куртки, темные, уже почти черные пятна засохшей крови, впитавшейся в алую землю. И следы. Отчетливые, страшные следы, уходящие вдаль, в сторону бескрайней пустоши. Они были крупными, трехпалыми, с глубокими вмятинами от острых, изогнутых когтей. Вид этих следов заставлял сжиматься не только желудок, но и рукоять лома в моей потной ладони.
Сергей шел первым, его спина, напряженная как тетива, говорила о готовности к любой угрозе. За ним — я, затем Григорий, наш молчаливый и наблюдательный «судмедэксперт», и замыкал шествие дед Максим, его «Алиса» на плече была не просто ружьем, а символом нашей хрупкой защищенности.
Цель была на горизонте — темная, зияющая трещина оврага, видимая еще со вчерашнего дня. По расчетам, путь должен был занять около часа. Мы двигались не как исследователи, а как дичь, знающая, что за ней охотятся: осторожно, пригибаясь к редким неровностям рельефа, цепляясь взглядом за каждую тень, за каждый камень. Тишина пустоши была не пустой — она была наполнена жужжанием невидимых насекомых, шелестом песка под легчайшим ветерком и нашим собственным тяжелым дыханием.