Из примечательного, что не было тварями или их следами, мы обнаружили продолжение наших собственных «ран». По земле, параллельно нашему маршруту, тянулись глубокие, хаотичные рытвины — следы неистового волочения нашего состава по этой земле. Кроваво-красный, плотный грунт был вспорот до более светлых, глинистых слоев. Местами в песке поблескивали осколки стекла от разбитых окон, валялись мелкие, искореженные металлические детали, обрывки обшивки. Мы шли по этим шрамам, как по дороге, проложенной самим безумием нашего положения.
Проследовав по рытвинам до самого их конца, мы обнаружили то, что окончательно похоронило в моей голове версию о простом крушении. Рельсы. Небольшая, но четкая насыпь, а на ней — стальные нити пути, на которых все еще покоились несколько колесных пар нашего состава. Длина рельсов по моей прикидке в точности соответствовала длине поезда. Картина стала чудовищно ясной: неведомой силой в эту пустошь был перенесён не только поезд, а целый «пятак» родной земли — отрезок пути вместе с насыпью, шпалами и грунтом радиусом с длину состава.
Глава 6. Первая вылазка
Но что поражало больше всего (а поражаться я, если честно, уже устал), так это безупречная, неестественная точность «врезки». Участок чернозема не был просто сброшен с неба, образовав хаотичный холм. Нет, он был словно по чьей-то безумной задумке вписан в местный рельеф. Алый, прессованный песок пустоши резко, по идеально ровной линии, переходил в темный, почти черный чернозем. Не было ни бугра, ни перепада высоты. Подгонка была такой точной, словно кто-то работал гигантским штампом или лазерным уровнем.
Сопоставив эти факты, мой мозг, отчаянно цеплявшийся за логику, породил теорию.
«Гриш, копни-ка у границы, вот тут, — позвал я нашего судмедэксперта, который в метре от меня разглядывал срез рельса, словно артефакт. — Надо проверить одну догадку».
Григорий медленно поднял на меня взгляд, и в его обычно спокойных глазах я заметил искру того же самого понимания, того же вопроса. Он не стал подходить, а лишь воткнул лопату в песок прямо у линии раздела. Сделав несколько уверенных, глубоких движений на нашей стороне, он хмыкнул, перешагнул на чернозем и повторил то же самое уже там. Через минуту он выпрямился, смахивая пот со лба.
«Да, — сказал он своим низким, размеренным голосом. — Судя по залеганию пластов и структуре среза… зона, унесённая сюда, по форме — шар или полусфера. То есть у нас под ногами не просто пятно, а купол чернозема. Пара-тройка тонн, не меньше». Он даже чуть улыбнулся, глядя на свои сапоги, утопавшие в родной земле. — «А ты, Марк, голова. Думать не перестаешь».
«Это всё конечно замечательно, — пробрюзжал дед Максим, прислонившись к уцелевшему вагонному колесу. — Родная земля, ностальгия. Только вот какого хрена ни одной ёлочки, ни одного кустика вместе с этим черноземом не прихватило? Нам скоро жечь-то будет нечего, варить не на чем. Одним песком сыт не будешь, даже родным».
Мы не стали спорить. Его брюзжание было прагматичным и верным. Но открытие все равно радовало, как луч слабого солнца в этом аду. Пара тонн чернозема — это не просто память. Это шанс. Призрачный, но шанс на какое-никакое сельское хозяйство в будущем. Плодороден ли местный песок? Судя по абсолютно мёртвому, лишенному малейшей зелени ландшафту — вряд ли. Чернозем же — это жизнь. Мысленно я уже составлял список: по возвращении надо будет прошерстить весь багаж пассажиров. Мало ли какая бабушка в ноябре везла с собой пакетики с семенами для рассады? Теперь это могло стать золотом.
Окрыленные этой маленькой, но важной надеждой, мы наконец достигли края оврага. Вблизи он оказался куда масштабнее, чем казался издалека. Глубина — добрых двадцать метров, если не больше. Стенки, сложенные из того же алого, слоистого камня, были почти вертикальными, лишь кое-где нарушенными осыпями и узкими карнизами. А на дне, в самой глубине, виднелась узкая, извилистая полоска чего-то темного, почти черного. Не тень, а именно иной материал — песок или ил.
«Идем вниз, — скомандовал Сергей, обводя взглядом наш маленький отряд. — Осторожно. По одному. Каждый страхует того, кто ниже. Никакой спешки. Оступиться здесь — всё».
Спуск был медленным и нервным. Камни скользили под подошвами, осыпались, заставляя сердце замирать. Мы цеплялись за выступы, передавали друг другу инструменты, сползали по особенно крутым участкам, оставляя на красной породе следы пота и страха. Но мы спустились.