— Пойду, спрошу Людку, может, она в курсе чего, — пробурчал дед и, шаркая сапогами, скрылся в тёмном коридоре, унося с собой единственный источник света.
Оставшись один, я заставил себя действовать. Дрожащими руками, на ощупь, начал рыться в рюкзаке. Пальцы натыкались на ключи, на пачку жвачки, на какой-то мусор. «Где же ты, чёрт возьми…» Наконец, я нащупал
холодный металлический цилиндр — брелок-фонарик. Нажал кнопку.
Узкий луч яркого белого света резанул по темноте салона, выхватывая испуганные лица, пыльные полки. Я направил его в окно, как копьё — новый Прометей, бросающий вызов неизвестности. И обомлел.
Луч не нашёл ни земли, ни снега, ни деревьев. Он уходил в чёрную пустоту и… растворялся в ней. Не было ни отблеска, ни дымки — ничего. Словно поезд завис в абсолютном вакууме, в межзвёздной пустоте. Бесполезно.
— Продолжим наш эксперимент, — пробубнил я себе под нос, голос прозвучал чужим и неестественно громким. Встал, упёрся в упрямую раму старого окна. Она скрипела, сопротивлялась, но поддалась с глухим стоном. Я ожидал ворваться в лицо ледяной ноябрьский ветер. Но ветер подул из вагона. Тёплый, спёртый воздух салона потянулся в чёрную дыру за окном с тихим свистом. От неожиданности я отшатнулся. Сердце забилось чаще. «Спокойно, Марк, спокойно…» Собрав волю в кулак, я аккуратно, словно совершая некий ритуал, выбросил тлеющую сигарету в проём.
И мир окончательно перевернулся.
Сигарета не упала. Она вылетела на пару метров от вагона и… зависла. Яркая оранжевая точка просто повисла в неподвижной черноте, медленно тлея, как крошечная, одинокая звезда. Я замер, не веря своим глазам. Она зависла, Карл! Сраная сигарета просто зависла там.
Инстинкт и обрывки знаний из плохих фильмов сработали мгновенно. Декомпрессия! Я рванул раму на себя, изо всех сил захлопнув окно. Защёлка застегнулась с громким, успокаивающим щелчком. Я прислонился лбом к холодному стеклу, отдышаться. «Какая к черту декомпрессия — тут же отругал себя. — старый вагон вряд ли может похвастаться герметичностью, да и в вакууме сигарета уже давно бы потухла, а она вон горит, стоп, а где?»
Где сигарета я вас спрашиваю? Я прильнул к стеклу. Огонёк всё ещё был виден, но… он смещался. Медленно, но неуклонно. Он удалялся от поезда, превращаясь в крошечную точку, которая вскоре и вовсе пропала в бездне. Ответ пришёл сам, леденящий и невероятный: мы двигались. Не по рельсам, а через эту тьму. Поезд плыл.
«Куда? Хочу ли я знать ответ?» Страх сдавил горло. Но под ним, глубже, копошилось другое чувство — острое, неудержимое любопытство. Да. Чёрт возьми, да, хочу!
Паника подбиралась всё ближе, решив, что в столь стрёмной ситуации мне все еще нужен трезвый, незамутненный разум, я, чисто на автомате, закурил ещё одну сигарету. И в этот момент тьма ожила. Сначала один. Потом ещё один. И ещё. Крошечные, тусклые огоньки, как далёкие звёзды, начали появляться в чёрной пустоте. Они не были похожи на отблески или бычки прочих нерадивых пассажиров. Они были живыми, мерцающими. Их становилось всё больше и больше, они сгущались, образуя призрачные рои, целые туманности в этой искусственной ночи. Это было дико, нереально и… прекрасно. Гипнотически прекрасно. Я не знал, хороший это знак или не слишком… но оторвать взгляд было невозможно.
И вдруг — тишина. И резкий, жёсткий удар, будто поезд на полном ходу врезался в стену.
Меня швырнуло с сиденья на пол. Раздался оглушительный скрежет рвущегося металла, звон бьющегося стекла, и вагон закачался, будто попав в шторм. Я кубарем скатился под ноги, ударившись плечом о железную ножку сиденья. Сверху, с грохотом и скрипом, посыпались чемоданы, рюкзаки. Мой фонарик вылетел из руки и, жалко щёлкнув, погас, оставив меня в полумраке, наполненном криками абсолютного, животного ужаса. Вагон продолжало безжалостно трясти и бросать из стороны в сторону.
Краем затуманенного сознания, перед тем как голова ударилась о пол ещё раз, я успел увидеть в разбитое окно клочок невероятного, невозможного пейзажа: свинцово-серое, бездонное небо и под ним — землю цвета ржавчины и запёкшейся крови. Потом всё поглотила боль и чернота, уже не космическая, а своя, родная, беспамятная.
Глава 2. Здравствуй, дивный новый мир
Сознание возвращалось нехотя, цепляясь за обрывки видений,
как утопающий за соломинки. Оно сопротивлялось, не желая покидать уютную, безболезненную пустоту беспамятства. Но реальность, грубая и неумолимая, настойчиво стучалась в виски пульсирующей болью. Все тело ныло, ломило, будто его переехал не поезд, а целый бульдозер, а затем еще и хорошенько проутюжили. Особенно злобно пылала ссадина на лбу — горячая, липкая точка. Голова шла кругом, в ушах стоял высокий, пронзительный звон, заглушавший всё остальные звуки. Но постепенно, сквозь эту белую шумовую завесу, мир начал возвращать краски — не яркие, а приглушенные, выцветшие, будто подернутые пеплом.