Ветер здесь, в ложбине, уже не дул — он рвал и метал. Он бил со всех сторон, закручивая вихри из песка и мелкой, колючей пыли, которая больно, до слёз, шлифовала каждую открытую пядь кожи. И ведь это ещё считалось укрытием! Страшно было подумать, что творилось сейчас на открытой равнине.
Прикрывая глаза согнутой в локоть рукой, я упрямо, как танк, брел к цели. Весь мир сузился до нескольких задач: сделать вдох, не закашляться, отыскать под ногами точку опоры, не сбиться. В голове, вычищенной адским гулом и болью, крутилась одна навязчивая мысль: «Лишь бы дойти. Шаг. Ещё шаг. Медленно, но верно». Ноги увязали и буксовали в сыпучем песчаном месиве, каждый вдох был полон песка и давался с таким усилием, словно я тащил на груди плиту. Так прошла минута, показавшаяся часом, за ней другая. Мускулы на ногах горели огнём, кожа на лице и руках горела от песчаного абразива. И вдруг — спасение. В трёх, от силы четырёх метрах передо мной из красно-коричневой пелены проступила твёрдая, тёмная стена скалы.
У скалы было легче. Невыразимо легче. Она стала тихой гаванью, естественным барьером, принявшим на себя ярость стихии. Прижавшись к шершавому, холодному камню спиной, я ощутил почти идиллическую тишину — вой отступил, превратившись в отдалённый гул. Переведя дух, я начал плавно, с натягом, вытягивать верёвку к себе. И вот из стены пыли, словно призраки, материализовались фигуры: первым показался дед Максим, цепкий и несгибаемый, за ним, откашлявшись, Григорий, и последним — Сергей. Глухое, давящее беспокойство в груди ослабло.
Мысленно прикинув, что ветром нас должно было сильно снести вправо, я, стоя спиной к стене, указал рукой направление вдоль неё. Собрав остатки воли в тугой, дрожащий комок, я побрёл, скользя ладонью по камню, который теперь был не просто скалой, а нашим единственным проводником и спасителем. И через несколько невероятно долгих, выматывающих мгновений в стене угадывается иное качество темноты — не плотность, а пустота. Это оно! Ещё один рывок, последнее усилие — и мы, спотыкаясь, почти падая, вваливаемся в объятия пещеры. Не останавливаясь, ползём, отползаем вглубь, подальше от входа, где ветер ещё рвётся внутрь, словно разъярённый пёс.
Когда оглушительный вой наконец отступил, превратившись в отдалённый, ноющий гул, я просто рухнул на холодный, влажный камень пола. Лёгкие разрывал сухой, надсадный кашель, выплёвывающий песок; в горле першило и жгло, будто я проглотил раскалённую пустыню целиком. Собравшись с силами, я с трудом стянул с себя рюкзак. Плечо, потрёпанное той тварью, отозвалось острой, дергающей болью при каждом движении. Но я справился, расстегнул молнию главного отсека. О, да! Пластиковая бутылка, полная живительной влаги. Я жадно прильнул к горлышку, и первая порция воды, холодной и невероятно вкусной, смыла песок с языка и хоть ненамного смочила пересохшее горло.
Рядом так же тяжело и шумно приходили в себя остальные. Дед Максим, казалось, устал меньше всех — он уже сидел, прислонившись к стене, и оценивающе осматривал своды. Тяжелее всего дался этот марш-бросок Григорию. Его мощное тело, отягощённое лишним весом, было не лучшим инструментом для такой прогулки. Хотя, чёрт возьми, в этой мысли мелькнула тень чёрного юмора — пока мы все будем худеть от голода, у него есть запас. Не самая плохая страховка в нашем положении.
Откинувшись спиной на прохладный свод пещеры, я начал стаскивать куртку, чтобы осмотреть липкое от запёкшейся крови плечо. Но в тот же миг на меня упал ослепительный луч фонарика, а в тишине гулко прозвучал хриплый голос Григория:
— Не смей трогать! — наш судмедэксперт тут же залился приступом кашля, выворачивающим наизнанку. Откашлявшись, он продолжил уже твёрже: — Ты сейчас только занесешь туда всю грязь с рук и одежды. Отдыхай, я соберусь и сам всё обработаю.
Покорно направив луч своего фонаря на потолок, я запрокинул голову и закрыл глаза, пытаясь выгнать из себя остатки напряжения. От усталости сознание было пустым и густым, как вата. Единственным звуком был приглушённый стон ветра где-то далеко-далеко. Я просто лежал, уставившись пустым взглядом в неровную каменную поверхность над головой. И вдруг взгляд зацепился. Не за фактуру, а за цвет. Красная точка. Крошечная, но яркая, будто капля крови. Рядом с ней — другая. Чуть дальше — целая россыпь.