Удар пришёлся чуть наискосок, со свистом рассекая воздух. Лом не врезался, а чиркнул по ребру существа. Раздался не хруст, а сухой, как треск ломающейся пластмассы, звук. Тварь вскочила, издав пронзительный почти механический визг.
В тот же миг грохнул выстрел «Алисы», затем второй. Хаос обрёл звук.
Я, едва удержав равновесие, увидел, как «моя» тварь падает, неестественно выгнувшись. Инстинкт потребовал добить. Я поднял лом над головой, чтобы всадить его остриём в эту свёрнутую клубком тень, туда, где должна быть голова.
И в этот момент краем глаза увидел — один из дальних развернулся. Его движения были лишены паники — плавные, экономичные. Он свел вместе руки, обернутые тряпками, кончики пальцев соприкоснулись в сложной конфигурации. И тут же, резким, тычковым движением, выбросил руку вперёд — но не в меня. В Григория, который с рёвом и поднятой лопатой бежал ему навстречу.
И с кончиков его пальцев сорвался багровый сгусток света. Не луч — молния, короткая, толстая, ядовито-красная. Она не прожгла воздух, а будто вгрызлась в него, оставив после себя запах серы и расплавленного металла, и вонзилась в грудь Григория.
Он не крикнул. Он словно споткнулся о невидимый канат. Его могучий корпус дёрнулся, замер на миг в нелепой позе, а затем рухнул на палубу с глухим, тяжелым стуком. Дымок поднимался от обугленной ткани на его груди.
Время остановилось. Звуки боя отступили. В ушах зазвенела абсолютная тишина.
А потом тишину внутри разорвало. Не криком. Глухим, рокочущим гулом, поднявшимся из самой глубины живота, из каждого разогретого мускула. Это была не ярость. Это было холодное, захватывающее разум желание: ЛИКВИДИРОВАТЬ.
Тело двинулось само. Левую руку вынес вперед, словно держу щит. Правой, державшей лом, перехватил его у самого основания, сделав коротким копьём. Все мышцы спины, плеча, торса напряглись в одну тугую, стальную пружину. Тепло, дремавшее внутри, вспыхнуло ослепительной волной, сконцентрировалось в правой руке, сделав её невесомой и чудовищно сильной.
И пружина сорвалась.
Лом вылетел, описав в воздухе почти невозможную для такого груза прямую линию. Он не летел — его выстрелили из живой катапульты. Раздался негромкий, хрустальный звон — лом пробил мерцавшую вокруг фигуры полупрозрачную сферу. Затем глухой, влажный звук удара. Существо отбросило.
Я уже мчался к нему, выдирая из ножен трофейный клинок. В мире не осталось ничего, кроме этой цели. Но сбоку, из груды тел, дернулась тень. Синекожий, высвободившийся из ослабевшей чёрной сети, вскочил с коротким, отчаянным кличем и с размаху всадил мне в бок заточку похожую на шило.
Боль была острой, яркой, но отдалённой. Как укол в замороженную ткань. Ярость, холодная и чистая, накрыла с головой. Я даже не посмотрел на него. Одно широкое, горизонтальное движение клинком — его голова, с лицом, искажённым не то ненавистью, не то изумлением, покатилась по палубе. Тело рухнуло, обдав мои ноги тёплой, липкой волной.
Я повернулся к своей главной цели. «Мумия» уже поднималась, из её бока торчал мой лом. Её руки снова складывались в тот смертоносный жест. Мне было всё равно. Три шага. Клинок, описав короткую дугу, вошёл под углом в то место, где должна была быть шея. Сопротивление было странным, словно резал плотный, сухой картон. Тварь обмякла.
Только тогда я остановился. Только тогда ощутил колющую, жгучую боль в боку, увидел тёмное растущее пятно. Действовать надо было быстро. Я сбросил рюкзак, движения были резкими, но точными. Внутри, в боковом кармане, лежала алая склянка.
Я зубами сорвал массивную пробку. Запах ударил в нос — медный, древний, с душком статики и остывшей лавы. Я сделал глоток. Вкус был отвратительным — будто я пил жидкую ржавчину и пепел. Но, уже через секунду, по пищеводу разлилось всепоглощающее, исцеляющее тепло, которое мгновенно добралось до раны. Я стиснул зубы, ухватился за торчащую из плоти заточку и рванул на себя. Боль вспыхнула ослепительной звездой и так же быстро угасла, сменившись пронизывающим, нестерпимым зудом.
В голове вспыхнуло — Григорий.
Я подошёл к его телу, двигаясь уже не так уверенно. Адреналин отступал, оставляя после себя пустоту и странную ясность. Колени предательски подогнулись когда я опустился рядом. Его лицо было спокойным, почти удивлённым. Я приложил пальцы к его шее. Кожа уже остывала. Пульса не было. Совсем.