— Наш поезд не нашли. Нашли его боевого брата. Мёртвого, — сказал я указывая на исполина
Сергей молчал, просто голову опустил. И в этом жесте было больше всего сказано, чем если бы он кричал во все горло. Лицо — как каменное, но вот-вот треснет. Не то чтобы ему было все равно, просто он сдался. Сдался, потеряв последнюю надежду перед лицом какой-то жуткой правды.
— Ладно, — сказал я, принимая решение. — Паркуемся здесь. У его борта. Тут и переночуем, что внутри посмотрим с утра. — Я замялся, прокручивая в голове список дел. Да, точно. — И… похороны Григория начнём, как только сядем. Без отсрочек.
Я определенно хотел заглянуть внутрь, огромные трубы указывали на тот факт, что работала эта хрень на ископаемом топливе, сама технология не впечатляла на фоне нашей посудины, но вот горючее — вещь.
— Ладно паркуемся здесь, тут и переночуем, осмотрим что там внутри завтра, — я замялся, да точно, — похороны начнём, как только сядем. — распорядился я.
Пока Кайра отдавала тихие команды матросам у штурвала, а корабль с мягким гулом начал разворачиваться, я посмотрел на Сергея. Он смотрел в пустоту, где должен был быть поезд. Его спина была прямее, но в этой прямоте читалась не собранность, а окаменелая горечь. Он хоронил надежду. И мы сейчас будем хоронить Григория. А завтра… завтра нам предстояло заглянуть в брюхо этому стальному ископаемому и узнать, какие ещё сюрпризы приготовила для нас эта бескрайняя, перекраивающая сама себя пустошь.
Панихиду мы устроили знатную. Ну, то есть, по правилам выживания: быстро, без лишних соплей, но в тишине, чтобы все прочувствовали момент. Это был не обряд скорби, а простая процедура. Нужно было разобраться с прошлым, признать поражение, чтобы идти дальше без лишних проблем. Эмоции — это то, на что у нас не было времени. Но видимость их была необходимостью. Я толкнул речь — о том какая невосполнимая утрата, как дорого нам это стоило, и что Гриша всегда будет в нашей памяти. Ну, вы знаете, стандартный набор штампов для таких случаев. Надеюсь, мои потуги сошли за искренние и произвели нужное впечатление.
Потом остальным я тоже дал возможность высказаться. Дед Максим крякнул что-то короткое, по-солдатски — типа тоста, только без водки. Сергей вообще молчал, только кулаки сжал и кивнул, когда на него посмотрели. Кайра даже речь толкнула. Подошла, голову опустила — не перед нами, а как бы перед самой смертью — и защебетала что-то своё. Мелодично прям по-птичьи. Надеюсь, не поливала нас грязью и не накладывала проклятие. Хотя с её тоном было не разобрать.
Потом пришла очередь синекожих. Мы выложили их тела рядом — командира и тех, кто погиб на палубе. Кайра снова вышла вперёд. На этот раз её речь была другой — не щебет, а низкое, ритмичное бормотание, похожее на чтение мантры или сурового приказа. Я зорко следил за её руками, ожидая тех самых сложных жестов. Но их не было. Она просто стояла, устремив взгляд на тела, и слова лились сами по себе. И тогда тела… вспыхнули. Не от факела, не от искры. Просто загорелись сами по себе каким-то тусклым бронзовым светом, задымились слегка и быстро превратились в мелкий холодный пепел. Никакой грязи, быстро и без запаха гари.
Удобно? Бесспорно. Гигиенично. Но у меня в животе похолодело. Я не видел жестов. От её слов не тянуло силой, как раньше. Но это сработало. Значит, сила была в словах. Или в ней самой. Мысль о том, что меня могут вот так, без всякого театра, обратить в прах парой правильно подобранных фраз, не вызывала энтузиазма.
Тела мародёров и гволков (одного я сохранил для вскрытия) мы выкинули за борт ещё у Стены — не стоили они траты «топлива» на столь изящную кремацию. Пусть красный песок и его обитатели разберутся с ними по-своему.
Сергей и дед Максим, мрачные и изнеможденные пошли в низ, на жило уровень, видимо выбирать себе каюты. Я же, отряхнув с рук невидимый пепел церемоний, отправился туда, куда стремились мои мысли всё это время. В мою новую личную мастерскую.
Кайра шла мимо по коридору и вдруг остановилась. Она кинула на меня такой взгляд — не просто с презрением, а как будто я посягнул на её собственность. Потом посмотрела на ручку двери. Тут-то я и понял: это её мастерская. Личное место, где она, наверно, копается со своими штуками или колдует с техникой. Она поджала губы, фыркнула и ушла, ничего не сказав. Но она сжала тонкие губы, брезгливо отвернулась и пошла прочь, не сказав ни слова. Не стала ругаться. Пока что. Это молчание было красноречивее любой истерики. Оно буквально кричало: «Забирай! Я свое ещё верну.»