Находились среди пострадавших и излишне, как казалось в той ситуации, сердобольные личности. Одна женщина, с перебинтованной рукой, рыдала, кричала, что мы убийцы, что нельзя, нужно пытаться спасать всех. Артем — тот самый представительный мужчина с седыми висками, который представился начальником поезда, — спокойно, но твердо спроваживал таких в «временный лагерь», разбитый во втором, почти не пострадавшем вагоне. Туда же отправляли детей и тех, кто был в глубоком шоке.
— Сильнее всего, — сказал Артем, когда мы на минуту присели у сцепки, чтобы перевести дух, — пострадали именно хвостовые вагоны. Импульс, срыв с полотна… Первые два, с номерами 4 и 3 относительно целы, люди отделались легким испугом и непониманием ситуации. Шефство над происходящим там взял на себя Сергей. А вот здесь… — Он тяжело махнул рукой в сторону хвоста. — Здесь кошмар.
На мой прямой вопрос о том, где же остальные вагоны поезда — ведь их должно было быть больше десятка, — последовал долгий, многозначительный вздох. Его лицо исказила гримаса, в которой смешались страх и полное не понимание.
— Как оказалось, а нет их, Марк. Совсем нет. Впереди только невероятно деформированный от удара… отсек. Даже не вагон. Остатки туалета вагона номер 2, не больше. И все. Рельс нет. Земля — вот такая. — Он пнул ботинком рыжую, твердую как камень почву. — Аналогично… ситуация обстояла и с вагонами в хвосте. Пойдем, я покажу. Лучше один раз увидеть.
Мы дошли до конца состава — до того самого девятого вагона, на котором я приземлился. Артем указал на сцепное устройство. Оно было порвано, как и все остальные. Но не вырвано, не смято. Край последнего вагона, место, где должен был крепиться десятый, вагон-ресторан, было… идеально ровным. Зеркально гладким, будто отполированным до блеска фрезерным станком. Ни заусенцев, ни следов разрыва металла. Чистый, ровный срез, за которым была только ржавая пустыня и наши тени, странно короткие в этом рассеянном, безсолнечном свете.
Я стоял и смотрел на эту невозможную гладь, чувствуя, как последние остатки рационального мира рушатся, проваливаются в эту гладкую, металлическую пропасть. Мы не сошли с рельсов. Нас вырезали. Аккуратно, без лишнего шума, вырезали из привычной реальности и перенесли сюда. В это рыжее, безжизненное нигде.
Ветер, которого не было, завыл в ушах чуть громче. И в его звуке мне почудилось что-то древнее, голодное и бесконечно чужое.
Глава 3. первый «день»?
Знатно охренев от собственных догадок, я почувствовал, как мозг начал буквально перегреваться. Нет, строить теории было делом хоть полезным, но и опасным. Эту умственную жвачку следовало отложить. Лучше — забить голову чем-то простым и осязаемым.
Я резко мотнул головой, будто сбрасывая с себя наваждение. В ушах отозвался знакомый, успокаивающий голос деда: «Запомни, внучок: в самых хреновых ситуациях есть два лекарства от ступора. Надо занять руки делом а зубы — работой. Жующий человек паниковать не может в принципе, физиология не позволяет. Мозг кровь к желудку оттягивает». Он всегда говорил это с таким видом, словно раскрывал величайшую тайну выживания. Вспомнился и довоенный мультик из детства. Там один герой говорил что-то мудрое про то, что внутренний покой начинается с покоя в животе. Или, может, сытый человек добрее? Неважно. Суть была ясна как этот странный, безсолнечный день: поесть чертовски необходимо. Организм требовал топлива, а психика — простого, примитивного
ритуала.
И будто в аккомпанемент моим мыслям, предательски громко, на всю округу, заурчал желудок. Звук был таким глубоким и требовательным, что я невольно сгорбился, словно пытаясь его приглушить.
Скосив взгляд в мою сторону, видимо, не только услышал этот зов природы, но и ответил на него собственным, созвучным мыслям. Он тяжело вздохнул, провел ладонью по лицу, смахивая невидимую пыль усталости.
— Ладно. Хватит. Добиваем последние два купе — и всё на обед. Там Людка, — он кивнул в сторону начала состава, — должна была уже что-то сварганить.