Хрен там. Вытянул лишь жалкие крохи, будто пытался вытащить трос, которым сам же перетянул себе артерию. Зуд не унимался. Исчезла та самая «плавность». Мышцы свело судорогой, болезненной и резкой. И не только в руке. По спине пробежала волна спазмов. Надо исправить. Сделать лёгким. Нормальным. Если Кайра увидит меня трясущимся, сведённым судорогой дикарём — это всё. Конец. Меня не убьют. Меня развоплотят с тем же выражением, с каким она смотрела на похороны. Нет. Нет, нет, нет. Провал недопустим.
Решение пришло мгновенно, сладкое и неизбежное. Ещё один камушек уже летел ко рту. Пока он, растворяясь, лился огненным мёдом по горлу, я вцепился в остатки доступного тепла и потянул их в голову. Напрямую в мой мозг. Обволочь, защитить, прояснить. Я чувствовал, что творю херню. Если зуд ударит по мозгу… сойду с ума навсегда. Но времени на что-то еще не было.
Сила обволокла сознание. И я почувствовал не жар, а благословенную прохладу. Мысли прояснились, стали острыми и отстранёнными, почти кристально чистыми. Желание содрать кожу отступило, как прилив. Отлично. Я готов.
«Войдите».
Я сидел за столом, всем телом выражая собранность и деловитость. Ручка в моей левой руке чиркала по бумаге и выводила бессмысленные загогулины. Писать я не мог — буквы скакали. Бушующее в груди сердцебиение удалось заглушить, но тремор — нет. Предательская дрожь жила своей жизнью. Правая рука тряслась как у пьянчуги.
Что ж. Я спрятал эту трясущуюся конечность за спину. А левой, с изяществом на которое только был способен, сделал приглашающий жест к столу. Кайра слегка кивнула, её взгляд, четкий и собранный, скользнул по мне. Она направилась к дальнему стулу. Я рывком заставил тело опуститься в кресло, пока ноги не подкосились сами.
Иномирка, со всей своей врождённой грацией, села и, не проронив ни слова, принялась есть. Манеры… Возможно, в её мире так и полагается. А возможно, это высшая форма презрения — игнорировать хозяина как элемент интерьера. Неважно. У меня было время прийти в себя. Есть не хотелось. Характерный побочный эффект: пока камень всасывается, тело отвергает любую другую пищу как ненужный балласт.
Для вида я разжёвывал крысятину на которую ещё час назад слюнки текли. На полный желудок было похоже на подошву. Я глотал через силу, комок за комком. Кайра, закончив, вытерла рот салфеткой и посмотрела на меня. Затем игриво улыбнулась. Не той холодной усмешкой, а по-настоящему игриво. И развела руками: «И это всё, капитан? Где же весь шик?». Она взяла пустой стакан, покрутила его в длинных пальцах… и стекло потекло, как размягчённый воск, приняв причудливую новую форму. Демонстрация. Доходчиво.
Тепло в моём теле клокотало, набирая мощь. Я потянул его в дрожащую руку, зажатую в кулак под столом. Дрожь отступала, сменяясь тяжёлой, сконцентрированной силой.
Медленно, демонстративно я поднял свой стакан. Правой рукой. Сила лилась в ладонь теперь легко, послушно, ведомая прохладным, ясным сознанием. Я не сжимал. Я буквально пожелал, чтобы стакан перестал быть целым.
Раздался не хруст, а глухой хлюпящий звук, будто лопнул плотный пузырь. Стекло смялось, превратилось в комок мутной, потрескавшейся массы. На миг сквозь кожу ладони пробилось тусклое алое сияние, будто внутри зажгли крошечную лампу накаливания. Фокус выжег изрядную долю накопленного, да и чёрт с ним.
Кайра напряглась. Не испугалась, а замерла, как зверь, учуявший другого хищника на своей территории. Она кивнула, коротко, без одобрения, с чистой констатацией факта: «Поняла. Угроза усвоена». Она почувствовала опасность, исходящую не от пистолета, а от меня самого, безоружного. Главное, чего она не знала — я не могу повторить это часто.
С формальностями покончили. Время для главного — обмена знаниями. Дальнейший фарс не имел смысла. Мы в одной лодке, посреди красного ада. Мы оба носим в себе силу и обеспечиваем друг другу выживание. Перетягивание каната, конечно, продолжится. Но сейчас — перемирие.
Я указал на себя: «Я». На неё: «Ты». Тыкнул пальцем в стол: «Стол».
Тишина. В её глазах попеременно мелькали сомнение, расчёт, досада. Выводы, сделанные за игрой с простодушным Сергеем, видимо не сработали. Маска надменной небожительницы вернулась на лицо.
Она указала на себя: «Йа». На меня: «Ти». На стол: «Столь».
Контакт. Язык её оказался удивительно… мелодичным. Что-то среднее между французским и птичьим щебетом. Многие звуки мне было физически не повторить. Ей же не давались твёрдые «р» и «л», а при попытке издать «ы» она фыркнула с таким искренним, птичьим смехом, что на миг показалась мне человечной.