Обмен пошёл. Я впитывал всё как губка. Вот она произносит фразу, а я схватываю смысл, не точный, но суть. Это был головокружительный кайф. Пока…
С каждой минутой мой взгляд заливало алым туманом. Сначала по краям, где то на периферии взгляда. Потом гуще. Угол обзора предательски сужался. Реальность за пределами Кайры плыла, расплываясь в текучих багровых фантомах. Звуки её голоса то удалялись, то приближались, обретая металлический призвук.
Время кончилось. Пора гнать её. На удивление, страха не было. Была лишь уверенная, математическая ясность. Каждый следующий шаг казался единственно верным.
Я встал. Резко. Вытянул руку в чётком жесте «Стоп». Потом, слегка склонив голову, указал на дверь. Всё было правильно. Вежливо, но неоспоримо.
Она фыркнула уже без смеха, с лёгким раздражением. Откланялась с холодной формальностью и вышла.
Я не услышал как закрылась дверь. Я увидел, как багровая пелена на её месте сомкнулась, став сплошной стеной.
Меня не хватило даже на шаг. Я свалился на колени, удар коленок о металлический пол отозвался где-то очень далеко. Не сейчас. Не здесь. Ползком. До двери. Рука что сминала стекло, теперь плохо слушалась. Но я нащупал ключ, повернул. Мало. Из кармана, движениями отточенными до автоматизма, извлёк гранату, установил растяжку. Логично. Безопасно.
Теперь нужно отползти подальше.
Меня хватило на три метра. Потом мир перевернулся.
Меня не накрыла тьма.
Меня накрыло Алое Марево.
Оно было не снаружи. Оно было всем. Зрением, слухом, осязанием. Я плыл в океане густой, тёплой плазмы. Звук собственного сердца бился где-то вдали, огромный, как барабан бога. Кости перестали чесаться. Они пели. Тихим, вибрирующим гулом, сливающимся с гулом корабля, с гулом самой Пустоши за бортом.
Мысли не исчезли. Они стали… прямыми. Без сомнений, без страха. Перед внутренним взором вставал образ: кристаллическая решётка, врастающая в плоть. Алгоритм. Совершенство. Я наблюдал за процессом, как инженер наблюдает за идеальной сборкой механизма.
Образы плыли и менялись, подчиняясь внутренней, железной логике. Вот я уже не тело, а сгусток тягучей, самоосознающей субстанции. Вот от меня, как от главного узла, тянется ярчайшая нить к шкатулке, где покоятся семнадцать алых камней. От неё вторая, уходящая сквозь палубу, в самый низ, к в толщу мира. А оттуда — сеть. Сеть тонких, вибрирующих капилляров, расходящихся в красную тьму за бортом, в самую плоть Пустоши.
В этом узоре не было ни восторга, ни ужаса. Только геометрия. Чистая, неоспоримая, прекрасная в своей завершённости схема связей.
Система функционирует в штатном режиме, — констатировала последняя, угасающая человеческая мысль, растворяясь в багровом гуле всеобщего пения.
Глава 20. Перестройка и её последствия
Утро было приятным.
Нет, правда. Несмотря на то, что я очнулся в луже чего-то липкого, вывернутый в абсолютно неестественную позу. Согнувшись там, где по идее сгибаться не должен в принципе. Но голова моя была свежей, разум чистым. Тело полно энергии, никаких затёков и головной боли, ни скованности в шее, ни тянущей ломоты в пояснице. Чудесное утро!
Каюта не разделяла моего ощущения свежести. В ней царил форменный бардак. Стол, служивший вчера полем для дипломатии, был перевёрнут. Бумаги, журналы, какие-то чужие расписки усеяли пол, как опавшие листья после урагана. Хаос. Исключение — книжный шкаф. Он стоял нетронутый, ряды переплётов аккуратны и чисты. Приятно знать, что книги для меня святы даже в состоянии полного беспамятства.
Я попытался вспомнить. И вспомнил. Чётко, ясно. Это была пугающая серия разрозненных, гиперреалистичных кадров, лишённых хронологии.
Кадр первый: Взгляд снизу вверх, с пола, на перекошенный потолок каюты. Моё собственное тело, дергающееся в немом, судорожном танце. Не агония. Агония — это когда борется жизнь. Это было что-то иное. Механическая поломка.
Кадр второй: Вкус древесины, лака и пыли на зубах. Острый хруст. Я грызу шкатулку. Грызу подобно зверю, чувствуя, как щепки впиваются в дёсны. А там внутри — сладкий, металлический привкус алых кристаллов. Жажда. Не эмоциональная. Системная. Требование топлива.
Кадр третий: Рюкзак, вспоротый, будто когтями медведя. Пальцы (мои? такие неуклюжие и чужие) выгребают склянки. Каждую я запихал в рот как лампочку на спор, а после… откусил. Вспышка во рту. Осколки стекла хрустят на коренных зубах, но боли нет — только холодный, чистый восторг от того, что жидкость внутри вот-вот высвободится. Проглотил. Всё. И тряпки, и кожу, и бумагу «Бестиария», на который упало несколько драгоценных капель.