Конкретная, понятная цель. Забраться в покореженный вагон, проверить купе, вытащить, если повезет, живых, собрать что полезного. Механика. Рутина. То, что нужно.
Забравшись на ободранный бок вагона, мы с ним вчетвером, включая молчаливого и мрачного Григория, закончили его осмотр. В одном из купе мы нашли молодого паренька, лет двадцати. Он был без сознания, придавлен сорвавшейся с верхней полки поклажей, но пульс прощупывался, ровный и упрямый. Григорий, нащупав сломанные ребра, хмуро буркнул: «Жить будет. Контузия, переломы, но череп цел. Вытаскивайте аккуратнее».
Приложив немало усилий, осторожно, сбивая дыхание, мы высвободили его из металлической ловушки и спустили на землю, где уже дежурили двое из «шантрапы» — подростков, организованных в импровизированную команду грузчиков и санитаров. Силы после этого были на исходе окончательно; в мышцах ног и спины горел огонь, а в глазах стояла серая пелена от перенапряжения. Под шумок, уже спускаясь, я сунул в свой полупустой рюкзак пару брошенных сумок, мельком заглянув в одну. Банки с тушенкой, шоколад, пачка гречки. Находка! Сокровище в этом новом, безумном мире. Из последних двух секций мы больше не вытащили никого живого. Только тишина, да тяжелый, сладковатый запах, от которого сводило скулы.
Нагруженные добычей и молчаливой скорбью, мы побрели к вагону номер 7 — вагону-ресторану, который теперь стал центром нашего микрокосма, ковчегом-столовой.
Подойдя ближе, я впервые смог оценить состояние нашего «временного» лагеря — слово, которое мы пока боялись произносить вслух. Картина была одновременно и обнадеживающей, и удручающей. В паре метров от запасного выхода из ресторана сформировалось нечто вроде привалочной площади. Туда стащили всякий мусор, обломки, найденные в других вагонах: оторванные дверцы от багажных полок, скомканную обивку сидений, несколько чемоданов, приспособленных под табуреты. Кому повезло больше, сидели на отломанных спинках от купейных диванов, еще сохранивших подобие мягкости. Кто-то же устроился прямо на откровенном хламе, на брошенных одеялах или просто на сырой, холодной земле этого странного места. Земле, которая не была ни песком, ни глиной, а напоминала спрессованную красную пыль.
Вокруг костра, сложенного из обломков деревянной отделки вагонов, было человек сорок. И я полагал — нет, я был почти уверен, — что это явно не все выжившие. Где-то должны были быть раненые, те, кого нельзя было лишний раз двигать. Их, вероятно, положили в единственном более-менее стоящем как положено спальном вагоне — третьем, как гласила табличка. Заметил я и другую странность: не было видно маленьких детей. Только те самые шесть-семь подростков, которых я мельком видел раньше, суетливых и испуганных, но подчинявшихся приказам. Именно эта «шантрапа» под руководством угрюмого мужика в расстегнутой форменной куртке проводника, имени которого я не
знал, работала без устали: таскала багаж, разбирала завалы в менее поврежденных вагонах.
— Почему нас так мало? — не удержался я, обращаясь к Артёму. Голос мой звучал сипло от усталости и пыли. — Вагонов-то… целый состав. Я ожидал, что в живых останется хотя бы пара сотен. А здесь…
Артём помрачнел еще больше. Он смотрел не на меня, а куда-то поверх голов сидящих у костра людей, в серую пустоту. — Вагоны были полупустые, — отчеканил он, будто докладывая. — Человек двадцать-тридцать на вагон, не больше. И… — он запнулся, и его вдруг мелко передернуло, будто от внутреннего озноба. — И повезло, черт возьми, что этот… Инцидент… произошел не парой станций позже. Там был бы полный набор, — он выдохнул слово с силой, — Мертвецов было бы в разы больше. Нам еще повезло.
На этой леденящей, безыскусной ноте мы зашли в вагон-ресторан. Контраст с внешним миром был разительным. Здесь пахло не гарью и страхом, а едва уловимым запахом старой еды, моющего средства и… да, чем-то варящимся. Свет внутри горел — видимо, работала аварийная система, питаемая от какого-то общего аккумулятора состава. Это крошечное свидетельство привычного мира действовало успокаивающе.
Нас уже ждали. Пара крепких, решительных с виду женщин жестом указала на дальний столик, где были разложены незамысловатые «пайки»: куски запеченной курицы на обломках тарелок, несколько ломтей хлеба, кружки с темным чаем. Одной из женщин оказалась та самая Людка — проводница нашего вагона, чье круглое, обычно приветливое лицо сейчас было серьезным и сосредоточенным. Как я позже узнал, ей, как и ушедшему ее искать деду Максиму, невероятно повезло: на момент нашего «попадания» сюда они находились в седьмом вагоне, который пострадал меньше хвостовых.