Я опустился на стул, и кости с благодарностью затрещали. Взгляд упал на «стол». И, глядя на эту скромную трапезу, я вдруг подумал, что для нашего положения это и впрямь царский ужин. Основа — та самая, вечная, путевая курица-гриль, которую тысячи пассажиров берут с собой в дорогу как гарантированный источник калорий. Здесь она обрела новый, сакральный статус. Усталость, отступившая на шаг, позволила дикому, животному голоду вырваться наружу. Я не просто ел. Я накинулся на пищу как зверь, вгрызаясь в каждую ножку, сдирая зубами с костей каждый волокнистый кусок мяса, не обращая внимания на этикет. Жир тек по подбородку, но это было ничтожной платой за чувство тепла и силы, медленно разливающееся по телу.
— Ешьте, не стесняйтесь, — раздался над моим ухом грудной, бархатный голос. Это была та самая крупная женщина в черном тряпичном фартуке, стоявшая у импровизированной кухни. Она смотрела на нас с каким-то материнским, усталым сочувствием. — Этой куры натащили много из багажа. Бери — не хочу. Но завтра уже начнет тухнуть, так что стараемся съесть сегодня все, что можно.
Мы ели молча, жадно, обмениваясь лишь краткими взглядами и кивками. Я успел приговорить половину куриной тушки, обглодав кости до белизны, и уже тянулся за хлебом, когда дверь вагона со скрипом открылась, впуская
очередную фигуру.
Вошел молодой парень, лет двадцати пяти. Тощего, жилистого телосложения, с курчавыми темными волосами, всклокоченными и прилипшими ко лбу. На нем была форма проводника, порванная в нескольких местах, с характерным логотипом компании на груди. Все его лицо и руки были измазаны густой сажей и грязью.
— Серёга, мы здесь! — позвал его Артём, откладывая обглоданную кость.
Парень вздрогнул, метнул взгляд в нашу сторону и почти бегом подбежал к столу. Он выпрямился, встал по стойке «смирно» с такой автоматической четкостью, что стало ясно — армейская школа в нем сидела крепко. И, по-военному приложив ладонь к виску, начал короткий, отрывистый доклад:
— Артём Викторович! Всех раненых, которые могут быть перемещены, расположили в вагоне номер три. Первую помощь оказывает Виолетта, она говорит, медикаментов из аптечек хватит ненадолго. Организованы дополнительные спальные места из того, что есть, но… — он сглотнул, — расположить всех не представляется возможным. Решено по вашему указанию организовать ночлег на крышах вагонов три и четыре. Там суше и… безопаснее с точки зрения обзора. Так же…
Из сухого, но емкого рассказа Сергея (оказалось, он был сменным электромехаником состава) стало известно, что пока мы осматривали хвост, была сформирована еще одна, более многочисленная группа из тех, кто был способен работать — в основном женщины. Они занимались вагонами с седьмого по пятый, вытаскивая оттуда багаж, провизию и все, что могло пригодиться.
Дед Максим, сидевший напротив и методично обгладывавший крылышко, во время нашего обеда — или ужина? Я не был уверен. В этом мире, лишенном солнца, с неподвижными серыми облаками, понятие времени суток теряло смысл. Было просто «сейчас». Во время этого «сейчас» дед, оживившись после еды, уже вовсю хвастался своей любимицей. Он бережно вытащил из чехла двуствольную винтовку, старую, но ухоженную, с лоснящимся от времени деревом ложа. На прикладе даже была искусно выгравирована надпись: «Алиса». Дед гладил ее, как живую, бормоча что-то про кабанов и лосей. Ясно дело, что винтовку я ему вернул еще утром, сразу как очухался, — не то старый волк намял бы мне бока за такое вольное обращение с его «дамочкой».
После нашего немого пира, когда последние крошки были съедены, а чай допит, Артём объявил общее собрание у входа в вагон номер четыре. Люди потянулись из своих уголков, обступая его тесным, нестройным полукругом. Начальник поезда, взобравшись на крышу вагона, попытался задвинуть речь. Мотивирующую, ободряющую. Я не скажу, что он был великолепным оратором — слова давались ему тяжело, фразы были корявыми, он то и дело сбивался и тер ладонью щетину на щеках. Но в его голосе звучала неподдельная, грубая честность и та самая ответственность, которую он на себя взвалил. Он не сулил скорого спасения, но говорил о планах на завтра, о распределении обязанностей, о том, что мы — живые, и пока мы вместе, есть шанс. И, глядя на окружающие лица, я видел, как постепенно, по капле, с них сходит маска отчаяния. Не появлялась надежда — нет. Появлялось нечто более важное сейчас: решимость. Кислые, потерянные мины становились спокойнее, сосредоточеннее. Он дал им не иллюзию, а структуру. И это сработало.