Что удивило меня до дрожи, так это то, что во время этой импровизированной планерки мир вокруг начал меняться. Начало смеркаться. Не так, как на Земле — с багрянцем заката и длинными тенями. Нет. Серое марево над головой просто стало гуще, темнее, плотнее. Свет, рассеянный и без источника, стал тускнеть, как будто кто-то плавно поворачивал ручку диммера на гигантской, вселенской люстре. Это было необъяснимо и оттого вдвойне жутко. Как может смеркаться в мире без солнца? Откуда берется свет и куда он уходит? Вопросы снова лезли в голову, но теперь они наталкивались на усталую стену — «потом».
Также был оглашен распорядок ночного дежурства. Из него стало известно главное: у нас есть целых три единицы огнестрельного оружия. Помимо «Алисы» деда Максима, среди пассажиров нашелся еще один охотник — суровый мужик с Урала, у него была старая, но исправна гладкостволка. А у самого Артёма, как выяснилось, имелся при себе личный трофейный пистолет — наследие, как он вяло пояснил, «прошлых командировок». Предполагаю, никто из владельцев даже не заикнулся о том, чтобы расстаться со своим стволом в этой неведомой и явно враждебной ситуации. Поэтому и было решено: три дежурства, по три часа каждое. В каждую смену — один стрелок с оружием и два «дневальных» с ломами и фонарями для поддержки и обзора. Фонари надо сказать знатные, с динамо-машиной. Не знал, что такие еще в ходу.
Мне выпала «честь» дежурить в первой тройке. И, о радость, моим напарником-стрелком был дед Максим. Чему я не то чтобы был рад. Нет не то, чтобы мне не нравился дед, но сейчас я бы предпочёл утонуть в подушке, да без снов.
Темнота сгущалась все сильнее, превращаясь из серых сумерек в плотную, бархатистую черноту, лишь кое-где разрываемую огнями костров и редкими фонарями. Воздух стал холоднее, в нем зазвенела непривычная, леденящая влага. Дед Максим, ворча себе под нос, развел небольшой, но жаркий костерок из щепок и обломков прямо на импровизированной площади. Я же уселся на импровизированную скамейку из перевернутого ящика, прислонился спиной к холодному колесу вагона и, достав из рюкзака ту самую папку, начал наконец ее рассматривать при свете огня.
Папка была потрепанной, кожаной, с вытертым тиснением. Внутри — аккуратная подборка чертежей и расчетов на кальке, испещренных знакомым, энергичным почерком. В правом верхнем углу каждого листа стояла подпись: «Проект: Марк Мк. II. Конструктор: М.И. Соколов». Соколов — это фамилия моего деда. Я знал, что он, отставной полковник, был одним из ведущих инженеров, стоявших у истоков создания боевого экзоскелета «Марк». Та машина, грузная, трёхметровая с лишним стальная «бандура», активно и, в общем-то, успешно использовалась в последней мировой, известной как Война за ресурсы. Но я был уверен, что с уходом деда на пенсию проект был закрыт. «Марк» давно вывели из эксплуатации, и на то были веские причины. Машина была чудовищно мощной, но ее ахиллесовой пятой было энергоядро на нестабильных изотопах. Ходили слухи, что почти половина операторов погибла не от вражеского огня, а от мгновенной детонации этого ядра, превращавшей пилота и тонны металла в
радиоактивную пыль.
И вот я держал в руках чертежи второй модели. Это было нечто иное. Судя по схемам, дед кардинально переосмыслил концепцию. Габариты костюма были уменьшены до условных двух метров, силовой каркас стал легче, а вместо громоздкой брони предлагалась модульная система на основе композитных пластин. Но самое главное — на чертежах я не нашел привычного блока энергоядра. Вместо него в грудной секции была изображена какая-то сложная решетчатая структура с пометкой «Резонансный накопитель/приемник. Теория поля Соколова-Вейна». По полям были раскиданы формулы, половину которых я с трудом понимал, и пометки: «Внешний источник», «Резонансная подзарядка», «Полевая автономность до 72 часов».
У меня отвисла челюсть. Старый маразматик? Гений? Он что, планировал запитать эту бандуру от… от чего? От эфира? От какого-то «поля»? Это была либо бредовая фантазия уставшего гения, либо прорыв, который мог перевернуть все. Как старик планировал реализовать это в металле? Я с жадностью, забыв о дежурстве, о деде, о костре и о наступающей тьме, погрузился в изучение заметок. Мои пальцы водили по строкам, выписанным мелким, неровным почерком.
Мир вокруг перестал существовать. Были только линии чертежей, цифры и безумная, ослепительная идея, мерцавшая в них, как искра в пепле. И в этот момент, когда мой разум пытался объять необъятное, с самой дальней окраины нашего лагеря, со стороны темных, непонятных силуэтов хвостовых вагонов, донесся звук.