А потом рыдал, кричал "Нет", снова дышал за неё, снова качал, и солнце уже клонилось к закату, и дневные птички угомонились совсем, знаменуя приход Луны. Одуванчики сомкнули свои венчики до утра, и поле окрасилось в сумрачный, буро-зелёный цвет.
Всю ночь Пашка просидел на коленях, в тупом созерцании, рядом с остывающей Никой. Это была уже не она, а чужое, непослушное тело, отдающее зеленоватым, мертвенно-бледным цветом поблёкшей кожи.Жить больше не хотелось, - ни жить, ни дышать - даже и за себя.Он не чувствовал холода и не реагировал ни на шустрых полёвок, ни на уханье филина, ни на укусы залётных мошек. Только чувство вины - всепоглощающее, леденящее - окутывало его живое сердце, и всё, что он желал сейчас - чтобы оно тоже остановилось, прекратило пытать его тем, что он ещё есть тут, а его девочки Ники - нет.(Продолжение следует)
10. Шанс
Ника обнаружила себя в белой гостиной, посреди которой находился круглый стол, накрытый скатертью. В центре стола стоял пузатый стеклянный чайник и две чашки. В чайнике, в медленном круговороте Вселенной плавали белые точки звёзд. - Я что, умерла? - Проходи, Ника, - раздался над головой мягкий, отеческий голос. - Присаживайся. Ника осторожно приблизилась. Ослепительная белизна здесь царила во всём: стены, потолок, скатерть, две табуретки, казалось, тоже излучали свет. Чайник сам собой приподнялся и налил в обе чашки мерцающей тёмно-синей субстанции. Ника села.
Поверхность стола стала меняться и проявила одуванчиковое поле, вид сверху. В самом центре лежало её тело - в платье и свитере. Рядом на коленях сидел Пашка - с голым торсом и согбенной, такой беззащитной спиной. Он плакал.
- Почему он плачет? Мне же так хорошо! - Ему больно. - Я не хочу, чтобы он страдал. - Хочешь вернуться? - А можно? - Если захочешь, то можно всё, - кто-то незримый улыбнулся. - Но не через несколько часов после смерти! Шесть минут... Смерть мозга. Я читала про это! - Николас, - чашка приблизилась, и она увидела там всю глубину Вселенной. - Это другой мир. Ты могла бы уже заметить, что здесь булыжники разговаривают, люди голыми руками сгибают ложки над вулканической лавой и берёзы слушаются комаров. И ещё при сильном потрясении можно поменяться телами. Здесь всё по-другому, девочка.
Ника взяла чашку и отпила. Живительная влага разлилась по телу, заполнила каждую клеточку нежностью и теплом. - ...Он сказал, что когда был в моём теле, сердце совсем не болело! - Именно. - Нужно опять это сделать! Но как? - О, дорогая Ника. Сколько сомнений... Сколько вопросов... Одновременное потрясение - вот ответ, и вчера вы оба испытали его в полной мере. Чтобы чудо произошло, только и нужно, чтобы твой Паша уснул.
Ника посмотрела на землю: Пашка и не думал спать. В каком-то странном оцепенении он касался пальцами её воскового лица.
- Нужно как-то его усыпить, - Ника засуетилась. - Послушай... Я знаю, Ты можешь... Сделай, пожалуйста, сонный дождь. - Хорошо, как скажешь. - Что я буду Тебе должна? - Есть вещи, за которые не нужно платить. Ступай, - кто-то всемогущий продолжал по-прежнему улыбаться. - Ещё увидимся. И - привет ему передай от Алексея, вот.
Стол снова стал белым, и на скатерти появился металлический медальон овальной формы, на толстой цепочке. Ника взяла его. На нём был написан шестизначный номер, выше которого значилось: "Иванов А.П., г.к. III (+)".
Ближе к рассвету небо затянуло пасмурной дымкой, и начал накрапывать дождь. Пашка и сам не заметил, как вырубился.
Разбудило его радостное щебетание пеночек. Он потёр лицо - тонкие женские пальцы? Что? - и уставился на своё тело, лежащее рядом. Лысый, брутальный тип в мини-платье и зелёном свитере дрых в мокрых от ночного дождя одуванчиках, подмяв под себя свёрнутую руликом куртку. Ещё и похрапывал! - Эй... - он ткнул мужика пальцем, не веря в происходящее. Тот разлепил глаза: - О-о-о, Пашка, - и спросонья заулыбался. Лицо было опухшим от слёз и осунувшимся. - Что произошло? Я думал... Я... Я ещё сплю, да? - и он больно ущипнул себя за ногу, аж скривился. Ника в мужском обличье вытащила из-под себя куртку: - Одевайся, не мёрзни. Цистит. Ты ж девочка.
Пашка поёжился, понял, что действительно сидит посреди поля топлес, в одних рейтузах. Снова потёр лицо. Пощупал свои рыжие косы. Всунулся в куртку, запахнул её.
- Как ты себя чувствуешь? - спросила Ника. - Будто полночи проспал мёртвым сном. - А я как будто полночи рыдала... А, да. Тебе тут велено передать привет, - Ника протянула руку и раскрыла ладонь.
Увидев овальный медальон, Пашка ещё больше оторопел. Медленно взял его. Заморгал. Спросил: - Это ж Лёхин. Откуда он у тебя? - Я была у Бога на чаепитии, - сказала Ника. - Знаешь, там было так хорошо, как дома... По-настоящему хорошо, понимаешь? И ещё. Пока мы здесь - давай как-нибудь без потрясений, ок? И никакого секса! - Ну начина-а-ается семейная жизнь! - попробовал пошутить Пашка. Ника хихикнула. Он ещё раз протёр глаза, неловко поднялся - ноги затекли и не слушались. Надел медальон на шею. - Я, кажется, начал чуть-чуть понимать. Чтобы с тобой было всё хорошо, мне нужно любить тебя так же сильно, как Бог. Переживать за тебя. Я думал - всё. Я... Ника встала и тепло обняла его. - Пойдём. А то Булыжник, наверно, уже заждался без новостей. Лежит там один.