Он знал этот цвет, как никто другой. Он хотел бы его забыть, вычеркнуть из головы, как взрывы, снящиеся в кошмарах, как смерть братана Лёхи и много чего ещё. - Что за таблетки, Ника? - встревоженно спросил он. - Не томи.- Сердце, Паш, сердце, - снова пояснила та.- А врачи? Что говорят врачи?- Что в любой момент... - Ника уже задыхалась, шумно хапая воздух ртом. - Недостаточность... Я дома оставила их... Прости меня.- Не-е-ет... Нет-нет-нет-нет-нет, Николас. Ты не шути так. Мы сейчас всё успеем. Мы сейчас быстро... В дыру... В аптеку... - Пашка нервно потряс булыжник: - Долго ещё идти?- Два холма и лесок, - невозмутимо ответил камень. - Но ты меня не бросай! Дыра высоко. Там рядом таких, как я, нет! На всём Северо-Западе! Днём с огнём!
- Так... - Пашка положил булыжник на землю и присел на корточки к Нике. Она будто смотрела внутрь себя, продолжая часто дышать и держась за сердце. - Я сейчас, мигом. Камень туда отнесу и за тобой вернусь. Ты приляг пока, ладно? Приляг. Не сдавайся ты только! - голос предательски дрогнул. - Ложись давай, полежи.Он помог ей прилечь на хрусткие одуванчики. - Паш, я хочу сказать, - Ника посмотрела ему прямо в глаза. - Там... Под ёлкой... Мне было так хорошо... Паш... - бледная улыбка проскользила по лицу и погасла. Глаза заблестели от слёз.- И будет ещё, - крепкими пальцами Пашка стиснул её плечо. - Я мигом вернусь. Мигом!Он вскочил, стащил с себя куртку, свернул из неё валик и подложил Нике под голову.Затем подобрал булыжник и побежал - неуклюже, запинаясь, затаптывая головки цветков, желтеющие яркими солнышками на изумрудно-зелёном поле.
Булыжник не соврал: стена оказалась на месте. В сквозной дыре по-прежнему голубело небо. Пашка оставил камень и со всех ног помчался назад, к Нике. На всё про всё ушло минуты две, не больше: так быстро он не бегал, наверное, никогда в жизни, - аж перед глазами засверкали изумрудные искры, и потерял носки - и один, и второй. Носки цвета хаки, Никины.
Он бросился к ней, и ещё не дотронувшись, понял, что опоздал.Ника лежала так, как он её и оставил: на спине, головой на куртке. Рыжие косы были размётаны по сторонам, остекленевшие глаза смотрели в небо. Она не дышала.Пашка, всхлипнул, потряс неподвижное тело, обнял, уложил обратно. Безобразно захныкал. Зло заорал:- Отставить, рядовой Зеленков! Взять себя в руки! Это приказ!Запрокинул Нике голову. Вытянул скользкий от слюны язык. Зажал пальцами нос и приложился к открытому рту.
Это было похоже на поцелуй, - поцелуй безответный, но сильный. Он дышал. Он дышал за себя и неё одновременно, и грудная клетка под свитером - этим свитером цвета весенней зелени - возвышалась и опадала в такт его настойчивому дыханию.
Этот свитер. Который она сама связала. Рукава до колен. Ещё хохотала и хвасталась, как ей пришлось укорачивать их, и она справилась, всё смогла.Где она только нитки такие взяла истошные, "вырви-глаз"?
Вокруг радостно щебетали зеленоватые пеночки - маленькие, смешные птички с оливковой грудкой, - будто бы издеваясь над этими тщетными попытками вернуть что-то вспять, присвоить себе, доказать всем и Богу в первую очередь, что ещё не конец, - нет, не конец, - что это какая-то чья-то ошибка, несправедливость, и сейчас всё прояснится: Ника моргнёт, оттолкнёт его и захохочет:- Ты всю меня обслюнявил!Или что-то про сломанный ноготь. Или солянку. Зачем только он, осёл, назначил встречу в той дурацкой столовке!
Он вспомнил, как там, в лесу, они дышали точно так, в унисон, и как потом всё случилось, и как хорошо им было, и как тихо шептал им дождь, что всё проходит, пройдёт и это, и что только в сказках бывает, чтобы двое жили долго и счастливо и умерли в один день.
Пашка отрывался, смещал руки на грудину, и качал, качал, налегая, толкая, вкладывая в это движение всю свою боль, и отчаяние, и невозможность смириться с очередной, такой очевидной потерей. Рёбра пружинили, и где-то там, под ними, никак не хотело работать сердце, - маленькое, любящее этот недостойный, несправедливый мир сердце, прожившее так недолго.
- Николас... - Пашка качал его, и горячие слёзы потоком текли по осунувшему лицу. - Не уходи, Николас. Не сейчас. Не надо. И снова дышал за неё. И снова пытался, пытался и пытался завести её сердце.