Китаец выжидающе улыбался. Наконец Гнилов не выдержал и присел за стол. Он налил себе полный стакан какого-то напитка, даже не глядя что это, и залпом выпил. Алкоголь обжёг горло и внутренности, ЗПРовец схватил кусок ветчины и корнишон и закинул закуску в рот. После третьего стакана Гнилов понял, что его, всё же, обманули. Голова стала ватной, глаза сами собой стали закрываться, последнее, что он увидел, это лежащих лицом в тарелках Гадюкина и Слизнякова…
****
— И что ты замолчал, продолжай, я весь во внимании, — сказал Святов.
— Подожди, дай дух перевести, давно так долго не говорил, — парировал Воронёнок.
Он немного помолчал, собираясь с мыслями, а затем продолжил:
— Вот, добрались мы до «Дальхимфарма», а там разруха полная. Ну прошлись по цехам, кое-что подсобрали, но совсем мало. Пошли искать склад готовой продукции, хранили же они где-то свои медикаменты, не сразу же по аптекам развозили. Нашли — двери открыты, препараты на полу валяются раздавленные, порошки рассыпаны, ампулы разбиты, варварство, да и только. Следов от ног много, «значит есть ещё выжившие», — думаю. Но, не понимаю я такого, ну взял ты что-то и иди спокойно дальше, зачем же пакостить; самому же, может быть, вернуться придётся. Напомнило, как ещё до эпидемии некоторые, и не знаю как их назвать, приезжали на пикник в лес, засерали место и уезжали, оставив мусор и искорёженные деревья. А потом возмущались: «Выехать на Природу некуда, кругом срач…». Так вы же этот срач и создавали… По этому поводу всегда вспоминаю «Собачье сердце» Михаила Булгакова, монолог профессора Преображенского: «Не угодно ли — калошная стойка. С 1903 года я живу в этом доме. И вот, в течение времени до марта 1917 года не было ни одного случая — подчёркиваю красным карандашом «ни одного»! — чтобы из нашего парадного внизу при общей незапертой двери пропала бы хоть одна пара калош. Заметьте, здесь двенадцать квартир, у меня приём. В марте семнадцатого года в один прекрасный день пропали все калоши, в том числе две пары моих, три палки, пальто и самовар у швейцара. И с тех пор калошная стойка прекратила своё существование. Голубчик! Я не говорю уже о паровом отоплении. Не говорю. Пусть. Так я говорю: почему, когда началась вся эта история, все стали ходить в грязных калошах и в валенках по мраморной лестнице? Почему калоши нужно до сих пор ещё запирать под замок и ещё приставлять к ним солдата, чтобы кто-либо не стащил? Почему убрали ковёр с парадной лестницы? Разве Карл Маркс запрещает держать на лестнице ковры? Где-нибудь у Карла Маркса сказано, что второй подъезд Калабуховского дома на Пречистенке следует забить досками и ходить кругом через чёрный двор? Кому это нужно? Почему пролетарий не может оставить свои калоши внизу, а пачкает мрамор? Да, нём есть теперь калоши, и эти калоши… мои! Это как раз те самые калоши, которые исчезли весной 1917 года. Да-с! Но хоть бы они их снимали на лестнице! Какого черта убрали цветы с площадок? Почему электричество, которое, дай Бог памяти, потухало в течение двадцати лет два раза, в теперешнее время аккуратно гаснет раз в месяц? «Разруха» — Вы говорите?! Нет! Это — мираж, дым, фикция. Что такое эта ваша «разруха»? Старуха с клюкой? Ведьма, которая выбила все стекла, потушила все лампы? Да её вовсе не существует! Что вы подразумеваете под этим словом?…Это вот что: если я, вместо того, чтобы оперировать, каждый вечер начну у себя в квартире петь хором, у меня настанет разруха. Если я, посещая уборную, начну, извините меня за выражение, мочиться мимо унитаза, бросать бумагу куда попало, и то же самое будут делать Зина и Дарья Петровна, в уборной начнётся разруха. Следовательно, разруха не в клозетах, а в головах. Значит, когда эти баритоны кричат «Бей разруху!» — я смеюсь. Клянусь вам, мне смешно! Это означает, что каждый из них должен лупить себя по затылку! И вот, когда он вылупит из себя всякие галлюцинации и займётся прямым своим делом, разруха исчезнет сама собой…».
— Ну ты даёшь, Ведагор! Ты что, всю книгу наизусть знаешь? — восхитился Святов.
— Не всю, конечно, но на память никогда не жаловался, — ответил Воронёнок, — Извини, отвлёкся.
— Ничего, даже занятно…, - полковник смотрел на собеседника с нескрываемым интересом.
— Ладно, продолжаю. Прошлись мы по складу, кое-что на полках забрали, собрались уходить, вдруг снаружи рычание и выстрелы. Кинулись на улицу, а там пять собак окружили двоих человек в камуфляже, правда автоматы у каждого. Псы ощерились, не решаются напасть, шестая псина лежит в луже собственной крови. Увидели нас, видимо, поняли, что силы не равные и, с недовольным рычанием, потихоньку ретировались. Я с арбалетом, ребята МЧСники с СП-81, направили оружие на них. Один из мужчин произнёс: