Сзади скрипнула половица. Замерев, я обернулась. В дверях стоял Дилан. Его беспокойный взгляд метался между мной и бронзовой головкой Эбби.
Сделав шаг вперёд, он вошёл в комнату. Я отступила к кровати и повернулась боком, закрывая собой дочь. Это была оборонительная поза, защитная. Я едва не зашипела, оберегая своё дитя.
Поняв это, Дилан замер. Он не двигался и, кажется, даже не дышал.
Неожиданно до меня дошёл весь ужас происходящего. Что я делаю? От кого пытаюсь защитить ребёнка? От его собственного отца?
Медленно я повернулась к Дилану и посмотрела в его лицо.
— Тебе нужна была причина? Вот она.
Дилан медленно двинулся ко мне. Остановившись в одном шаге, он несколько секунд изучал меня, а затем вернулся взглядом к Эбби.
Я видела, как меняется выражение его лица. От нежности, с которой он смотрел на ребёнка в моих руках, до задумчивой сосредоточенности. От сосредоточенности — к сомнению. Глубокая складка пролегла между бровями, когда он медленно поднял руку и кончиками пальцев дотронулся до кудряшек Эбби. Он убрал с лобика прилипшую к нему влажную прядку, а затем с его лица в один миг исчезли все краски.
Побледнев, он отшатнулся, словно получил прямой удар в грудь. Сжатая в кулак рука взметнулась вверх: в попытке подавить то ли крик, то ли стон Дилан прикусил фалангу указательного пальца. Он поднял на меня полные боли глаза и в неверии замотал головой.
Слёзы безостановочно текли из моих глаз. Сердце, казалось, вот-вот выскочит из груди, которая непонятно, каким образом, ещё не разорвалась от горя.
— Прости меня, — прошептала я беззвучно и закрыла глаза, не в силах наблюдать его агонию.
Спустя какое-то время я услышала его сдавленный голос:
— Как её зовут?
— Эбби.
— Эбби, — повторил Дилан, пробуя это имя, привыкая к нему. — Эбби…
Открыв полные слёз глаза, я смотрела на спокойное личико нашей дочери. Мой маленький ангелочек крепко спал, не догадываясь, какая драма разыгрывается сейчас рядом с ней. Не догадываясь, что только что обрела отца, который до этого ничего о ней не знал.
Я чувствовала на себе взгляд Дилана, чувствовала, что он всё ещё стоит рядом. Он не уходил. И больше ничего не говорил.
Спустя какое-то время, я повернулась к кроватке и аккуратно положила туда Эбби. Она повернулась на бок, привычно подперев рукой щёчку. Одёрнув пижамную курточку, я погладила дочь по спинке и накрыла одеялом.
Несколько минут я смотрела на свою малышку и набиралась храбрости, чтобы обернуться. Когда я, наконец, это сделала, Дилана в комнате не было.
Прежде чем спуститься вниз, я переоделась и зашла к Максу. Он крепко спал, подтянув ноги к груди. Одеяло сползло к изножью кровати. Я снова накрыла его и поцеловала в вихрастую макушку.
Дилана я нашла в гостиной. Он стоял перед шкафом с фотографиями. Одна из них была у него в руках, на ней Макс держал полугодовалую Эбби. Это был один из тех редких снимков, на котором мне удалось заставить сына улыбнуться.
Я остановилась на пороге, рассматривая Дилана и страшась заговорить первой.
— У неё мои глаза, — сказал он тихо.
— И волосы, — прошелестела я. — Такого же бронзового оттенка.
— Я заметил.
— Дилан, я…
Он поставил фотографию на место и повернулся ко мне.
— Когда ты собиралась мне рассказать?
Я выдержала его тяжелый взгляд.
— Сейчас.
— Сейчас? — усмехнулся он. — Почему сейчас? Почему не через пять лет? Не через десять? Или когда наша дочь закончит школу? Или когда соберётся выйти замуж?
Я заслужила, чтобы он был жесток со мной. Ему было больно, и я не могла себе представить, как и чем можно было помочь облегчить эту боль. Дилан мог обвинять меня, кричать, даже ударить. Я бы сама разорвала себя на части за то, что сделала с ним. Со всеми нами.
— Потому что вчера у неё был день рождения. И я больше не могла… — Голос предательски задрожал. Пришлось остановиться, чтобы снова не начать плакать. — Не могла… после… после того, как увидела тебя снова.
Правильных слов не находилось. Чтобы я сейчас ни говорила, всё будет не то. Как же невыносимо больно видеть презрение в любимых глазах. Сейчас Дилан не готов выслушивать мои объяснения, ведь даже для меня они казались теперь такими мелкими, такими несущественными, никак не соответствующими тому единственно важному факту, что я два года скрывала от него дочь.