Больно видеть в глазах любимых разочарование. Так же как и самим больно разочаровываться в них. Больно наблюдать, как из глаз любимых уходит свет, которым они горели при виде вас. Свет, наполняющий душу теплом и обещающий, что это чудо — ваша любовь — будет длиться вечно.
Ничего этого не было во взгляде Дилана. Хотя, если бы и было, испугало бы меня меньше, чем то, что я увидела в некогда обжигающих любимых изумрудах: непомерную, неправильную, сквозящую безысходностью усталость.
Как не вязалась она с обликом Дилана, которого я знала. Сильного, уверенного в себе мужчины, смелого в своих словах и поступках. Ответственного не только за свою, но и за наши жизни. Того, кто пришёл ко мне ночью, будучи уверенным, что я замужем, и сказал, что любит, несмотря ни на что. Кто сделал меня своей женой и согласился хранить втайне обстоятельства рождения нашей дочери. Кто сейчас, в этот непростой момент, делает всё правильно и, наплевав на себя, старается не ранить чувства других. И этот взгляд — то, что Дилан реально чувствует в данную минуту. То, что мешает ему насладиться долгожданным знакомством с дочерью, — сдержанность, присущая разве что праведным стоикам. И сколько ещё раз ему предстоит так сдерживаться, незаметно целовать родное существо, чтобы не напугать её, не дать повода для ненужных разговоров; чтобы никого не обидеть.
Как же он устал!
Комок подкатил к горлу, и лёгкие сжались от нехватки воздуха, когда я осознала, что стало причиной его состояния; что сломило этого сильного мужчину.
Я — та причина.
— Прошу меня извинить.
Не в силах выдержать взгляд Дилана, я резко встала и чуть ли ни бегом бросилась вон из комнаты. А потом и из дома.
Мне срочно нужен был воздух. Морозный и ароматный, он заполнил лёгкие с первым глубоким вдохом. Было холодно, но я нуждалась в этом перерыве, прочищающем голову ледяным дыханием, убирающим из неё видение, от которого безудержно хотелось плакать.
Я люблю его. Господи, как же сильно я его люблю! Как больно мне видеть Дилана таким! А ещё больнее от того, что я не знаю, как ему помочь. Я отправила любимого в бездну, но тот ли я человек, кто поможет ему оттуда выбраться? Наш разговор обязательно состоится; хотя бы ради Эбби нам необходимо объясниться. Но не сейчас. Сейчас Дилану просто нужно побыть с дочерью.
Всё моё естество жаждало сказать, как сильно я люблю его — безмерной, всепоглощающей и, может быть, уже ненужной ему любовью. Она раздирает мне грудь: душа жаждет кричать о ней, а сердце болит от понимания, что ещё не время; что даже самой себе я бы сейчас не поверила.
Надо сдержаться. Дилан будет прав, если пожелает обвинить меня в лицемерии. Моя любовь должна стать не просто словом, но множеством поступков, которыми я смогу её доказать. То, что мы здесь — первый из них. Я понимаю, предстоит долгий и нелёгкий путь, чтобы вернуть сердце любимого. Но ни за что на свете я бы на него не встала, если бы в душе не жила надежда, что где-то глубоко- глубоко Дилан всё-таки меня любит.
За спиной открылась дверь. Через секунду на плечи упал тёплый шарф и знакомые руки приобняли меня, в него укутывая.
— Просто дай ему время, девочка, — тихо попросила Эллен Митчелл.
— Мне больно видеть его таким и понимать, что я тому причина.
— В этой ситуации нет виновных, Лив. Вернее, в ней виноваты все. И я в том числе.
— Вы?
— Да, детка. Я.
Эллен встала рядом со мной и медленно окинула взглядом двор, занесённый снегом; толстые сосны, низкие тучи, едва видневшиеся далёкие серые воды залива. Я же смотрела на эту красивую женщину; на то, как хмурятся её идеально очерченные брови, как она хлопает себя по карманам пальто, достаёт пачку сигарет, протягивает мне и, получив отказ, элегантно прикуривает, щёлкнув зажигалкой.
— Я должна была всё выяснить ещё три года назад, когда в один прекрасный момент мой младший сын стал другим. Это случилось после той поездки и — как я теперь понимаю — после вашей встречи.
Она повернулась и дольше обычного задержала на мне взгляд. Никогда я не замечала за ней подобного, но сейчас Эллен смотрела на меня так, как смотрит любящая женщина на избранницу мужчины, которого она любит. И пусть в данном случае это касается отношений матери и сына — сейчас меня оценивали.
— Мой сын делал ошибки. А кто их не делал? — Она снова отвернулась, глубоко затягиваясь сигаретой. — Почти обо всех я знала. Или догадывалась. Но поводов гордиться Диланом у меня гораздо больше. Мы с Говардом делали всё возможное, чтобы дети считали нас друзьями. Ведь они вырастают и становятся такими же, как мы, — взрослыми. И у них есть полное право перестать нас уважать хотя бы за то, что — как они сейчас понимают, — во всех проступках, за которые мы наказывали их в детстве, в первую очередь виновны мы — взрослые. Поэтому всегда, чтобы ни случалось у нас в семье, мы сначала могли об этом поговорить, а потом уже делать выводы. А тогда… — Эллен снова затянулась и выдохнула тонкую струйку дыма, опустив глаза. — Я видела, Дилана что-то мучает. Беспокоить расспросами я тогда не стала. Он всегда мог на меня рассчитывать. И я знала, что Дилан это знал.