Кэп наш доплавался до старпома на "атлантике." Вы не смотрите, что из старпомов — в капитаны. Если, скажем, второго пилота "боинга" посадить командиром корабля системы "кукурузник", вряд ли он это повышением назовёт. Но что делать, если "боинги" на якорях ржавеют, а "кукурузники", хоть и как фанера над Парижем, но летают ещё? Руки-то по штурвалу — ой как тоскуют. Особенно, если денег уже нет, чтоб на берегу сидеть.
Со старпомом, Никитичем, — та же самая история. Но в точности наоборот. Жизнь повыситься до старпома заставила.
Он у нас из пожизненных вторых помощников. На рыбаках вторые харчами заведуют. И, случается, так приживаются на заведовании, что никакие посулы высоких старпомских зарплат, новых карьерных горизонтов, никакие истерики кадровиков, уже не могут продвинуть их вверх по служебной лестнице. За перила этой самой лестницы цепляются, ногами в ступеньки упираются, хоть в колючие кусты, только не в старпомы.
Никитич был из убеждённых Вторых. Из рейсов, правда, не вылазил, спарку за спаркой молотил то в Индийском, то в Атлантике, то в Тихом. А "спарка" — это минимум восемь месяцев без подмены, и берег за всё время дважды видишь: когда на судно в порту садишься, и когда с него слазишь.
Тут соврал. При спарке — четыре раза. Не все ж такие проверенные моряки, как Никитич. У верботы какой-нибудь из промтолпы и крыша от таких больших доз Океана ехать начинает. Но суть верна: если уж пароход до района промысла дочапал, ни к чему его посреди рейса срывать и через весь океан гнать в Буэнос-Айрес или Лас-Пальмас, чтобы тралмастер Петров устроил пьяный дебош в ресторане с побиванием подвернувшихся под тралмастерскую длань тщедушных филиппинцев с либерийского танкера.
Вода в танках вышла — бункеруйся с плавбазы. А то и дистиллатом запей — не до зубов, в фиксах походишь.
Топливо на исходе — уже танкер батумский на горизонте коптит.
Без ананасов и куриных окорочков ноги протягиваешь — организовывай связь с выходящим из ремонта судном, они и на твою долю, так уж и быть, прикупят в Пальмасе.
Тропическое вино в двухсотлитровых бочках возили и брали с запасом. Кончалось, конечно, ещё до Гибралтара (если шли на промысел своим ходом с Чёрного моря, а не меняли экипаж самолётами в инпорту). Но тут уж — терпи верблюд, готовь горб к приходу в порт. Никто ещё от трезвости не умер.
Рыбу девать некуда — на муку её пускай. До подхода транспорта…
Короче, система работала, как Аденская копия Биг Бена до ухода англичан из Йемена. Всё для тебя, рыбак. Даже в небе — и то "горит, горит, гори-и-ит звезда рыбака."
Только рыбу стране давай взамен.
Песцы на зверофермах чахнут. Куры без рыбной муки нестись отказываются. Торгсины план без твоих бонов бумажных не вытягивают, не знают, куда мохеровые кофты и люрексовые косынки складировать. Лови рыбу-фиш, рви пай под жвак, до установленного министром рыбного хозяйства потолка. Это сейчас — черта бедности, а тогда о черте богатства больше беспокоились. Нехорошо, если матрос-уборщик на пай получит больше, чем министр. С секретаршей и замами впридачу.
Привыкаешь к такой жизни, втягиваешься. Да и скучно не было. Промысел — это ж не один среди волн, как Чичестер. Ночью выйдешь на палубу — сплошные огни кругом. Ялта так по ночам не светилась, даже когда ещё перебоев с электричеством не знали. На прямой видимости, на пятаке двадцать на двадцать миль, до ста двадцати пароходов вертится, рыбу ловит.
Не только наши. И мурманчане, и западники, и дальневосточник, глядишь, забредёт с другой стороны шарика. Поляки, кубинцы, испанцы с марокканцами тут же тралят поперёк курса, на свал так и норовят тебя спихнуть. Япошки — эти с тралом не утюжили. Всё прибамбасы какие-то. Не джигер, так ярус. Кошелёк на худой конец. Им сардина и на наживку не надь. Тунец давай. Кальмар — карасо.
Две вахты отстоял, в рыбцеху четыре часа подвахты шкерочным ножом помахал, с народом заодно пообщался, кино про поющую женщину десятый раз посмотрел — и на боковую.
Сон после рыбцеха — младенческий.
Воздух — морской, целебный.
Жратва — от пуза. Деликатесы рыбные — в любое время суток. От кальмара с каракатом — несварение в членах наступает.
Трал переработали, второй пошёл, третий в уме, — глядишь и полный груз мороженной продукции — уже в трюмах, при минус двадцати зябнет.
Груз на рефрижератор транспортный, "сквозняк" какой-нибудь севастопольский, сдали, второй — а там и до конца рейса две бани всего осталось.
Дети, и не чужие, а свои собственные, при такой системе работы, правда, очень уж быстро растут. По дочке Никитич заметно скучал. В отношении её мамаши такого за ним замечено не было, а в мелкой — души не чаял. Накупит ей всякой мануфактуры в Пальмасе, нас всё достаёт, вы, мол, помоложе, чё счас девки носят, а чё нет. А мы последнюю девку полгода назад видели, как они при купании голяком выглядят, уже забывать стали, не то что, чего они там с себя перед этим снимают.