. Каждый ведет себя так, словно крепость и не осаждена вовсе, говорить же об этом считается неприличным. Президент говорит по-английски, тщательно выговаривая слова, медленно и просто. Просит извинения за то, что занимает такой никому не нужный пост. Спрашивает у нас, где мы живем, сколько детей и так далее. Рассказывает нам о своем брате, тоже ученом, трое японцев, стрелявших в толпу, убили его в зале ожидания аэропорта Лод в Тель-Авиве. Я отдаленно вспоминаю об этом лишенном всякого смысла преступлении, в памяти смутно всплывают кадры теленовостей. И хотя увиденное полностью осознавалось, но все происходящее оставалось по ту сторону экрана, не становясь реальностью, это были лишь смонтированные кадры, следовавшие за другими кадрами, и в заключение, как всегда, была погода. И только сейчас, когда пожилой человек, возле которого я сижу, рассказывает о своем мертвом брате, террор, под гнетом которого вынуждена жить эта страна, становится осязаемым. Пожилой человек молчит. Его жена плачет. Мне кажется, нам следует откланяться, по-моему, мы мешаем им, но он начинает рассказывать о своей науке, сожалеет, что оставил ее, говорит о несоответствии между человеческими знаниями и человеческой моралью, о превосходстве глупости над разумом, словно это его удивляет. Он вопросительно смотрит на меня, не надеясь получить никакого ответа, он ведь знает, что ответа на это нет и на смерть его брата тоже нет. Мы сидим там, растерянные, мы ожидали увидеть президента страны, ожидали краткого учтивого приема, пустых, ничего не значащих фраз — в общем, всего того, что принято в таких случаях, но только не чего-то нестандартного, не человека, который из чувства долга перед своей страной вынужден исполнять роль президента государства, часто с незаметным юмором, не человека, время от времени уходящего в себя и забывающего об этой своей роли, как о чем-то маловажном, но всегда убедительного благодаря своему естественному дружелюбию. Генеральный прокурор, сидящий возле меня, закрывает свою папку, он не в духе, я не решаюсь поинтересоваться, что же привело его в Швейцарию. Спрашиваю его о тех трех японцах: одному из них удалось сбежать, второй был застрелен при аресте, а третий изучает теперь иврит. Справляюсь у него об Эйхмане. Самое удивительное, говорит генеральный прокурор, что Эйхман был абсолютно уверен в своей правоте, в том, что он имел полное право действовать так, как он действовал; один из крупнейших массовых убийц в истории человечества умер убежденным в собственной невиновности; возможно, так умирали и другие убийцы, которых знала наша история: массовое убийство вообще вряд ли возможно без уверенности, что убиваешь во имя справедливости. Пока мы парим над одной из вершин Австрийских Альп, незаметно снижаясь в направлении Цюриха, в своих мыслях я в последний раз уношусь назад в теперь уже непостижимо далекую страну, которую я покинул. Мы останавливаемся переночевать у одного писателя. Он живет вместе с женой в одном из кибуцев. Когда мы приехали, было уже темно, мы остановились под деревьями, попрощались с нашим сопровождающим и Тобиасом. Писатель, с которым мы знакомы еще по Иерусалиму, проводит нас до своей квартиры, в которую мы, однако, не входим. Ставим свои чемоданы перед дверью, пересекаем лужайку и идем к зданию общины. В большом обеденном зале уже едят — много людей, семей, все сидят за длинными столами — шницели по-венски, сервированные под панированных фазанов: невольно возникает впечатление, что находишься на воскресном обеде в каком-то образцово организованном заведении. Никаких головных уборов. Кто-то музицирует. Кто-то рассказывает наизусть стихотворение, люди приходят и уходят. Речь идет об одном из атеистических кибуцев, основанном убежденными марксистами. Может быть поэтому Тобиас и распрощался с нами, для него нет ничего хуже «агностицизма». Конечно, он мог бы и остаться, каждый может верить, во что угодно, вера — личное дело каждого. Кибуц, как и все кибуцы, пережил тяжелые времена; во время войны мужчины несли караульную службу, и не только во время войны, ведь война в этой стране идет постоянно, однако же он выстоял, у него хорошие руководители. Детей воспитывают сообща. Детские комнаты, которые мы увидели на следующее утро, выглядели великолепно. Должно быть, детям здесь хорошо. Тут заботятся о стариках — ничего общего с той атмосферой, что обычно царит в домах престарелых, каждый находит для себя занятие, наполняющее его жизнь смыслом, даже если этот смысл подчас и существует только в его воображении. Как само собой разумеющееся, в дискуссии, касающейся важных вопросов и происходящей обычно после ужина, на которую всех пригласил руководитель кибуца, принимают участие и пожилые люди. Дискуссия затягивается, из-за меня, из-за моих вопросов. Ответов приходится ждать, по большей части отвечает руководитель, разъясняет мне, как функционирует кибуц. По-видимому, превосходно. Я столкнулся с некой закрытой организацией, в которую не мог бы проникнуть и в которой мне, собственно говоря, нечего делать. Если раньше у меня получалось отождествлять себя с людьми, то теперь я чувствовал некую дистанцию, которую не мог преодолеть. Это не то чувство отчуждения, которое я испытал позже в Иерусалиме при виде евреев в кафтанах и туфлях с пряжками, там я стоял по другую сторону от мира веры, в котором было что угодно, но не было цельности, — мира, постоянно живущего в состоянии ожидания, в страхе перед возможностью вторжения огромного, могущественного гнева, огромного, могущественного Бога; здесь же была дистанция, которую испытываешь по отношению к строгой организации, не оставляющей свободы действия, видящей свой смысл в самой себе: а отождествлять себя с каким-либо прекрасным институтом невозможно, можно только восхищаться его совершенством. Но именно эта дистанции восхищения, преодолеть которую невозможно, вдруг лишила для меня этот вечер всякого смысла, я рад, что дискуссия заканчивается. Позже мы сидим с писателем и его женой, пианисткой. Он рассказывает о своей жизни в кибуце, о своих проблемах. Согласно плану поэт здесь не предусмотрен и вообще не может быть предусмотрен, не может быть включен в него, даже если этот поэт параллельно преподает в университете Хайфы: в кибуце все должно выполнять определенную функцию, служить какой-либо цели, стихи же нефункциональны, бесцельны. При всем этом в рассказе нашего писателя нет никакой горечи, он смотрит на все трезво. Его положение в общине кибуца уже не соответствует реальной действительности, потому что сам кибуц ей уже не соответствует; в качестве претворенной в жизнь марксистской системы общественного устройства он превратился в некую привилегию внутри государства. Несомненно, от кибуца берет свое начало само израильское государство, не задумывавшееся в качестве государства, несмотря на стоящую за ним и способствующую его развитию сионистскую идею. Появление Израиля как самостоятельного государства было импровизацией. Арабский национализм и неудачи британской политики не оставили другого решения проблемы, если только евреи хотели выжить. Но кибуц, зародившийся раньше самого государства, стал одной из его основ, возникнув в крайне сложных условиях первых лет в качестве естественной коммунистической общины, окруженной недоброжелателями; своими корнями кибуц уходит к еврейским переселенцам из России девяностых годов девятнадцатого столетия. Только благодаря кибуцам удалось постепенно овладеть страной и подготовить ее для будущего государства. Но как только возникло государство, кибуцы утратили свой смысл: ведь свою изначальную задачу они выполняют только там, где происходит освоение новой страны; неспроста молодежь основывает все новые и новые кибуцы. И если это происходит на оккупированных территориях, правы палестинцы, усматривающие в этом возникающую опасность, как это ни трагично, каждый кибуц, ведя страну к процветанию, способствует одновременно возникновению еврейского государства. И тем не менее чем больше они процветают, чем значительнее поддержка государства, тем сильнее эти четко организованные кибуцы напоминают некие реликты, мифы, ведущие в небытие, превращаясь в объекты пропагандистского бахвальства, как некоторые русские колхозы. Ко всему прочему отношение к палестинцам, занятым на работе в кибуцах, такое же, как и у нас к иностранным рабочим, так как интегрироваться в кибуц они не могут. По сути, их политическая задача решена, и тем не менее их отношения с государством строятся по принципу сосуществования, это не так очевидно, но не заметить в кибуце черты гетто невозможно. В действительности в кибуцах проживает лишь пять процентов населения страны. Мы уже давно летим над Швейцарией, где-то с другой стороны Альп, над холмами и лесами, позади остались горы и деревни, уже отчетливо видны улицы, заполненные автомобилями, и вдруг мне становится страшно, оттого что в Швейцарии я буду чувствовать себя так же, как в том кибуце, оттого что я лечу навстречу чему-то оторванному от реальности, чему-то превратившемуся в миф, реликт, где некогда справедливой политике пришел конец, и теперь она уже не в состоянии решать возникающие задачи, так как эти задачи уже не относятся к ее области, лежат вне поля ее зрения. Мы приземляемся, моя жена устремляет на меня свой взгляд прежде, чем я начин