сил руководитель кибуца, принимают участие и пожилые люди. Дискуссия затягивается, из-за меня, из-за моих вопросов. Ответов приходится ждать, по большей части отвечает руководитель, разъясняет мне, как функционирует кибуц. По-видимому, превосходно. Я столкнулся с некой закрытой организацией, в которую не мог бы проникнуть и в которой мне, собственно говоря, нечего делать. Если раньше у меня получалось отождествлять себя с людьми, то теперь я чувствовал некую дистанцию, которую не мог преодолеть. Это не то чувство отчуждения, которое я испытал позже в Иерусалиме при виде евреев в кафтанах и туфлях с пряжками, там я стоял по другую сторону от мира веры, в котором было что угодно, но не было цельности, — мира, постоянно живущего в состоянии ожидания, в страхе перед возможностью вторжения огромного, могущественного гнева, огромного, могущественного Бога; здесь же была дистанция, которую испытываешь по отношению к строгой организации, не оставляющей свободы действия, видящей свой смысл в самой себе: а отождествлять себя с каким-либо прекрасным институтом невозможно, можно только восхищаться его совершенством. Но именно эта дистанции восхищения, преодолеть которую невозможно, вдруг лишила для меня этот вечер всякого смысла, я рад, что дискуссия заканчивается. Позже мы сидим с писателем и его женой, пианисткой. Он рассказывает о своей жизни в кибуце, о своих проблемах. Согласно плану поэт здесь не предусмотрен и вообще не может быть предусмотрен, не может быть включен в него, даже если этот поэт параллельно преподает в университете Хайфы: в кибуце все должно выполнять определенную функцию, служить какой-либо цели, стихи же нефункциональны, бесцельны. При всем этом в рассказе нашего писателя нет никакой горечи, он смотрит на все трезво. Его положение в общине кибуца уже не соответствует реальной действительности, потому что сам кибуц ей уже не соответствует; в качестве претворенной в жизнь марксистской системы общественного устройства он превратился в некую привилегию внутри государства. Несомненно, от кибуца берет свое начало само израильское государство, не задумывавшееся в качестве государства, несмотря на стоящую за ним и способствующую его развитию сионистскую идею. Появление Израиля как самостоятельного государства было импровизацией. Арабский национализм и неудачи британской политики не оставили другого решения проблемы, если только евреи хотели выжить. Но кибуц, зародившийся раньше самого государства, стал одной из его основ, возникнув в крайне сложных условиях первых лет в качестве естественной коммунистической общины, окруженной недоброжелателями; своими корнями кибуц уходит к еврейским переселенцам из России девяностых годов девятнадцатого столетия. Только благодаря кибуцам удалось постепенно овладеть страной и подготовить ее для будущего государства. Но как только возникло государство, кибуцы утратили свой смысл: ведь свою изначальную задачу они выполняют только там, где происходит освоение новой страны; неспроста молодежь основывает все новые и новые кибуцы. И если это происходит на оккупированных территориях, правы палестинцы, усматривающие в этом возникающую опасность, как это ни трагично, каждый кибуц, ведя страну к процветанию, способствует одновременно возникновению еврейского государства. И тем не менее чем больше они процветают, чем значительнее поддержка государства, тем сильнее эти четко организованные кибуцы напоминают некие реликты, мифы, ведущие в небытие, превращаясь в объекты пропагандистского бахвальства, как некоторые русские колхозы. Ко всему прочему отношение к палестинцам, занятым на работе в кибуцах, такое же, как и у нас к иностранным рабочим, так как интегрироваться в кибуц они не могут. По сути, их политическая задача решена, и тем не менее их отношения с государством строятся по принципу сосуществования, это не так очевидно, но не заметить в кибуце черты гетто невозможно. В действительности в кибуцах проживает лишь пять процентов населения страны. Мы уже давно летим над Швейцарией, где-то с другой стороны Альп, над холмами и лесами, позади остались горы и деревни, уже отчетливо видны улицы, заполненные автомобилями, и вдруг мне становится страшно, оттого что в Швейцарии я буду чувствовать себя так же, как в том кибуце, оттого что я лечу навстречу чему-то оторванному от реальности, чему-то превратившемуся в миф, реликт, где некогда справедливой политике пришел конец, и теперь она уже не в состоянии решать возникающие задачи, так как эти задачи уже не относятся к ее области, лежат вне поля ее зрения. Мы приземляемся, моя жена устремляет на меня свой взгляд прежде, чем я начинаю спускаться с лестницы. Она знает, что моя речь не отпускает меня, хотя мой друг и считает необходимым сделать лишь небольшие сокращения, и как только мы добрались до дома, я уже сидел за письменным столом, как это было в Сафете, в Беэр-Шеве, в Иерусалиме, каждую неделю уверяя, будто недельки через две, максимум три все будет готово. Но лишь многим позже, спустя почти год после моего путешествия в Израиль, я стал понимать, что заставляло меня тогда переписывать свое выступление снова и снова, постоянно добавляя что-то новое, расширять его, до тех пор пока оно не перестало быть собственно выступлением, до тех пор пока я сам насильно не разрушил его форму: что меня тогда задело, в тот бессмысленный вечер в, казалось бы, идеальном мире кибуца, так это ощущение того, чего мы все так боимся, что после всех этих планов, всех этих усилий, после всех уступок и компромиссов, после всего этого кровопролития, всех революций и войн, после всех этих провалов и удач мы не сможем перенести этот мир как таковой, и тем страшнее это опасение, что оно может быть подтверждено или опровергнуто только благодаря миру. Придать смысл борьбе легко, ведь мы заведомо обманываем себя тем, что цель этой борьбы заключена в мире; с помощью этой лжи мы вкладываем смысл в цель, находящуюся вне нас, в наших противников и тем самым в область недосягаемого, ведь если мы убиваем противника, у нас появляется новый враг, готовый мстить за убитого, которого мы, дабы не пасть жертвой его мести, снова должны убить: и вот так мы отодвигаем мир вместо того, чтобы достичь его. Мир стал бы возможен, если б смысл переместился с противника на нас, попытайся мы увидеть смысл в самих себе, вот только тогда мы обнаружили бы в противнике концепцию самих себя, и он уже перестал бы быть врагом; подобно тому, как существует, вероятно, единственная возможность познания мира — когда он понимается как человеческая концепция мира, мира, который сам по себе не является никакой концепцией, а просто