существует, независимо от того, как я назову этот мир. Исходя из этого, само предположение о том, что существует только одна концепция: например логико-математическая, или марксистская, или какая-нибудь религиозная, или художественная и т. д., противоречит самой сути понятия концепции. И если я, опираясь на логико-математическую концепцию мира или какую-либо политическую концепцию общества (политическая концепция общества, претендующая на то, чтобы быть концепцией мира, — абсурд, и наоборот), не нуждаюсь в Боге, но этот Бог присутствует в некой религиозной концепции, это вовсе не значит, что Бог противоречит логико-математической или политической концепции, просто эти концепции не нуждаются в нем, более того, использование ими Бога приведет к путанице внутри этих концепций. С другой стороны, история сотворения мира потеряла бы всякий религиозный смысл, начинайся она так: Бог создал небо и землю 14 миллиардов 255 миллионов 320 тысяч 411 лет 6 месяцев 5 дней 16 часов 11 минут 7,7 секунд тому назад в результате мощного взрыва! У каждой такой концепции своя собственная правда, и каждая такая концепция имеет свое право на существование среди остальных концепций, осмысление этого, хоть и являющееся само собой разумеющимся, дается нам труднее, чем мы готовы признать. Ведь нам хочется, чтобы в области мысли, и именно здесь, правда была на нашей стороне; с большой легкостью мы вытесняем борьбу из мира «реальности» в мир «мысли». Духовная терпимость еще более проблематична, нежели политический мир, предпосылкой которого она является: конечно, это не значит, что каждая концепция одинаково верна, ведь существуют концепции, имеющие смысл лишь в случае, если тот, кто их выстраивает, сам считает их «правдивыми», в то время как в случае с другими концепциями такой вопрос не возникает. Терпимость не может проявиться ни в чем ином, кроме как в уважении к другим концепциям, даже тогда, когда их не разделяешь и отвергаешь, считая ошибочными; терпимость не является неким эстетическим, но скорее жизненно необходимым требованием, которое каждый должен предъявить прежде всего себе, если хочет требовать ее от остальных; борьбе за мир должна предшествовать борьба с самим собой. Существуют такие вещи, осознание которых приходит слишком поздно потому, что подразумевает наличие пережитого опыта, до которого мы еще не доросли. Опыт Израиля был подобного рода. Одиссея еврейского духа в мировой истории может быть представлена только через концепции, конечно же, гораздо более удачные, чем моя; но не просто так пытался я обрисовать положение дел в духовной и политической сфере, где разыгрывалась и разыгрывается драма еврейского народа, взяв за основу иудаизм (христианство, ислам, марксизм и т. д. до определенной степени сталкивали евреев с самими собой), я делал это, чтобы идентифицировать себя с ним в качестве нееврея. И если прибегнуть к этой абстракции, то можно сказать, что в таком же противоречии с самим собой находится и человеческий дух, он противостоит сам себе, а точнее, каждому из нас. Израиль — это концепция отрицания всего инстинктивного, его судьба — это судьба человека. За эту страну нас заставляет сражаться не ее необходимость, которая может быть обоснована с помощью любой диалектики (являющейся на самом деле софистикой), а смелость ее концепции: она делает для всех очевидной смелость человеческого существования. Тем самым Израиль является своего рода экспериментом нашего времени, одним из опаснейших испытаний. Этот эксперимент — проверка не только для евреев, но и для арабов, более того — для всех нас. Конечно, нам хотелось бы эксперимент попроще, не такой многозначный и не такой опасный, не эту попытку обосноваться на жительство среди бушующего потока, который, становясь все быстрей и быстрей, похоже, устремляется к бездне. То что происходит в Израиле, одновременно происходит со мной, с нами всеми. Это — его и наша возможность погибнуть в войне, также как и потерпеть поражение в мире. Возможность войны, как бы трудно ни было представить себе все ее ужасы, заключена в самом нашем времени, которое более легкомысленно, чем когда-либо, играет с опасностью и более, чем когда-либо, внушает опасения. И все же предположим, что желаемое осуществилось, наступил мир, в этом случае палестинцы были бы необходимы Израилю, чтобы этот мир не потерпел фиаско. Оставаясь закрытой структурой, Израиль превратился бы в собственный надгробный камень: ему нужен (и это необходимо всем нам) партнер, а его партнер нуждается в нем, подобно тому, как все мы нуждаемся в партнерах, а наши партнеры в нас. Случай с Израилем — это наш общий случай. А значит, проблема Израиля из разряда политических переходит в разряд общечеловеческих. Она переходит в разряд «моральных» проблем, поскольку мораль выступает в качестве одной из категорий бытия. Политика же, хоть и уходит своими корнями к категории бытия, все же сама по себе к ней не относится, она состоит в компромиссе, она так же мало согласуется с понятием морали, как и закон. Да и оба принципа, которыми руководствуется политика, свобода и справедливость, не соответствуют понятиям свободы и справедливости с точки зрения морали. Я намеренно употребляю это пользующееся дурной славой понятие, которое, строго говоря, не может быть применено повсеместно, а только в особых случаях, не в области объективного, а в сфере субъективного, а значит, не в политическом, а в аполитическом смысле: принятие этой точки зрения имеет для политики роковое значение; вера, рассматриваемая в качестве решения проблемы, подвергает сомнению решения, ею же и предлагаемые. При этом речь идет не об отрицании необходимости политики, а лишь об отрицании ее исключительности. Она необходима как форма, но мы не должны смешивать ее с содержанием, даже если содержание и форма являются взаимосвязанными. Мы не можем предугадать направления, в котором будет развиваться политика, мы боремся за ее демократическую форму, не исключено, что она станет коммунистической, — необходимая рабочая гипотеза ее дальнейшего развития; тем самым отрицать это глупо, разрушается политическая свобода, не внутренняя, уничтожение которой возможно лишь у отдельно взятого человека. Меня могут поставить к стенке, запереть в сумасшедший дом, или я могу стать жертвой теракта, как любой из нас, но в качестве импульса, возможности, которая появляется вновь и вновь, остается «моральная» свобода. Рассматривая ход истории подобным образом, я не принимаю во внимание лишь одного: враждебности по отношению к Израилю. Упрямство, я знаю, но через упрямство проявляет себя моя свобода. Меня может опровергнуть любой историк, тем более что я им и не являюсь, любой идеолог скажет с язвительной усмешкой: халтура, вот что я понимаю под словом «марксизм». Меня это не волнует, для меня очевидно лишь одно: еврейский народ в качестве народа, избранного Богом, является первым обобщающим понятием, которому смог подчиниться человек, первой попыткой примирения общего с частным. Я готов дискутировать дальше, исходя из этой основополагающей концепции. Я. Пораженный этим словом, я прихожу к неизбежному выводу: бесконечный мир собственного «я», мир субъективного, который нельзя изучить и исследовать до конца, мир, со всеми его безднами бессознательного, противостоящий представленному в виде концепций, определени