на», а для математика вообще встает вопрос, есть ли в этом понятии смысл — не лучше ли оперировать понятиями «ошибочно» или «правильно». Подобный вопрос необходимо поставить перед религиями, ведь именно религиозное мышление претендует на истинность как ни одно другое. Являются ли религии истинными «в себе» или «сами по себе»? Аксиоматика объединяет религии с математикой и классической философией (за исключением гносеологии) и отличает их от естественных наук. Религии также склонны к детерминизму, хотя внутри науки продолжает развиваться противопоставление между детерминизмом и причинностью: по Ньютону вращение Земли вокруг Солнца обусловлено воздействием силы тяготения, а по Эйнштейну — свойством пространства. Теория Эйнштейна была подтверждена уже в годы Первой мировой войны Эддингтоном, который доказал искривление световых лучей во время полного солнечного затмения. От математики религии отличает недоказуемость их аксиом, хотя и доказуемость математических аксиом нередко представляет собой определенные загадки. Аксиоматики предполагают, что аксиомы не подлежат объективному доказательству; благодаря конструктивистам математика стала мыслить активно, объясняя правильность своих теорий тем, что математическое построение — та же аксиома — будет безошибочным, если выполнено по правилам, предложенным непосредственно для этого построения. Математика доказывает свои собственные положения, продолжая открывать саму себя. Аксиомы религии — Бог или Троица — по сути своей объективно недоказуемы. Детерминизм религий применительно к исламу (но в том числе и к христианству — к учению о предопределении, или к отдельным положениям Ветхого Завета) можно выразить так: если у всего есть только одно начало, а именно Аллах (или Бог, или Яхве), и если это начало — не принцип, а нечто персонифицированное, личность, то предположение о том, что никаких законов природы не существует и камень падает на землю по воле Бога, а не под действием силы тяготения, вовсе не будет нелогичным. В таком случае воля Бога и будет той причиной, по которой камень падает на землю, но с таким же успехом можно заключить, что падение камня не что иное, как свойство всемогущества Бога. Не важно, что будет лежать в основе, причинность или детерминизм, такие рассуждения приведут в конечном счете всего лишь к словесному препирательству, чего, впрочем, вполне достаточно для начала кровопролитных религиозных войн. Возможно, чувством недоказуемости объясняется предрасположенность религии к математике, ведь религия так стремится логически обосновать свое мышление. Близость мистических учений (пифагорейцы, каббала и проч.) и математики очевидна и говорит в пользу этого предположения. И все же с полной уверенностью можно утверждать, что все догматические определения религий — это выводы из недоказуемых идей, а потому они являются дедуктивными. Например, своеобразным шедевром дедукции я считаю христианское учение о спасении, которое выведено из абсолютных качеств Бога — абсолютной справедливости, абсолютной любви, абсолютного милосердия. Эти качества, в свою очередь, вложены в идею «Бог». Словно Бог выступает заложником своих абсолютных качеств, из которых можно дедуцировать все новые, порой обескураживающие догмы. Диалектика иудаизма проявляется в толковании Ветхого Завета, за которым Бог скрыт и остается тайной, в бесконечном указании на то, что мог бы подразумевать Бог посредством Закона, который Он дал и заповедовал исполнять своему народу, но этот Закон тем более остается непонятным, поскольку Бог лишил свой народ милости. Христианская вера — это вера победоносной «церкви», иудейская — вера униженного и отвергнутого, но все-таки избранного народа. Парадоксальное в христианстве лежит за пределами земного бытия, в иудаизме проявляется в нашем земном мире. Христианство все более изощренно выстраивает достоверность, иудаизм — неопределенность и недосказанность. Думаю, именно поэтому обе культуры, порожденные христианством и иудаизмом и противостоящие друг другу, «одновременно» отважились на скачок в Просвещение. Просвещение следует понимать не как нечто противоположное религиям, а как развитие детерминистской, дедуктивной веры, шаг в индуктивное, а потому ненадежное. Поскольку ничто так не вводит в заблуждение, как противопоставление веры знанию. Кто верит, уверен, что знает, а наука всего лишь предполагает. Чем сложнее будут дедуктивные построения, тем сильнее в них будут сомневаться. Католическая церковь своими умножающимися догмами вызывает все большее недоверие — один догмат папской непогрешимости завел церковь в такой тупик, из которого она никогда не выберется. Здесь следует сказать, что из одной и той же аксиомы можно сделать совершенно противоположные выводы (в математике примером тому будут антиномии Геделя). Если подобное возможно в математике, то в дедуктивных мыслительных построениях философии и подавно, не говоря уже о марксистской политике. В этом кроется причина ожесточенных споров внутри марксизма в странах, которые не входят в восточный блок. Марксизм здесь распадается на секты, каждая из которых уверена в чистоте своего учения, — обстоятельство, приобретающее тем больший вес, что марксизм хочет быть одновременно философией, политикой и даже наукой. А в действительности марксизм такая же мнимая наука, как и философия Гегеля. Правда, претензии у Гегеля и Маркса одинаковые: первый пытается сделать науку из метафизики, второй — из материализма. Материализм не следует путать с эмпиризмом естествознания. В данном случае, в противоположность истории философии, под эмпиризмом я понимаю опытную науку, под материализмом — философию. Гегеля и Маркса объединяет не только попытка втиснуть историю в рамки одинаковой логики, по которой история якобы развивается, но и построить цельную систему, истинность которой заключена «в себе», иными словами, истины такой системы — ее догматы. Потому оба учения следует понимать так же, как и большинство философских учений до Канта, то есть как религии (Лейбниц даже попытался превратить математику в метафизику). Тяготение обоих учений к математике схоже с близостью к математике религий. В срезе истории философия Гегеля и марксизм наряду с немецким идеализмом представляют собой своеобразную попытку обойти вопрос о границах познания: именно тот вопрос, который поставил Кант. Если быть категоричным, то Гегель и Маркс создали новую религию, привлекательность которой состоит в том, что она притязает еще и на научность. Будем категоричными и далее: отношение между исламом и марксизмом можно мыслить как противостояние двух религий, причем ислам достаточно слаб в дедукции, более того: что касается дедукции, развитие ислама было в некоторой степени даже регрессивным — достижения его дедуктивного мышления (равно как в христианстве и иудаизме) относятся к Х-XIII векам, — в результате чего в исламе не состоялась своя «эпоха Просвещения», тогда как марксизм хотя и вышел из Просвещения, но сам уничтожил его — противопоставив ему свое собственное учение. Принцип детерминизма обеих религий заключается в том, что в исламе все определяет Аллах — он насыщает людей, но не пища, он сжигает, но не огонь и т. д., Аллах есть абсолютно трансцендентное начало, а материализм признает единственную реальность — материальный мир, управляемый собственными, внутренними законами; все проистекает или выводится из законов материи, в том числе человек и его развитие. Прав Э. О. Уилсон