Глава 21 Золото на пепле
Воздух в палатке был густым и стерильным, пахло зельями, антисептиком и затаенным страхом. Снаружи ревела толпа. Рев этот пробивался сквозь брезент, нестройный, прерывистый, то нарастая до оглушительного гула, то затихая в напряженном ожидании. Голос Людо Бэгмана, пронзительный и истерично-веселый, носился над этим хаосом.
«...ВНИМАНИЕ! ДИГГОРИ ПРЯМОЙ УДАР ХВОСТОМ ПО... О, ЭТО БЫЛО БОЛЬНО! КАК ЖЕ БОЛЬНО!» — взвизгнул Бэгман.
Кэтрин методично раскладывала на прикроватном столике склянки с антисептиком, бинты, флаконы с обезболивающим. Каждое движение было выверенным, экономичным. Она не суетилась. Суета была прерогативой тех, кто снаружи, кто пришел пощекотать нервы. Здесь, в этом шатре, царил иной закон — закон крови, боли и холодного профессионализма.
Она бросила взгляд на мадам Помфри. Пожилая целительница стояла неподвижно, уставившись в стену палатки, будто пытаясь увидеть происходящее сквозь плотную ткань. Ее обычно доброе и спокойное лицо было жестким, губы плотно сжаты. Пальцы, обычно такие ловкие и уверенные, теребили складки белоснежного фартука.
Кэтрин вздрогнула, непроизвольно сжала в руке флакон. Стекло холодное, гладкое. Снаружи на секунду воцарилась оглушительная тишина, а потом взрыв голосов стал еще громче. Крик? Было это криком? Или просто реакцией толпы?
Мадам Помфри резко обернулась. Ее глаза, полные невысказанной ярости и глубочайшей усталости, встретились с взглядом Кэтрин. В них не было страха. Было отвращение. Отвращение к этому цирку, этому безумию, этой погоне за славой, которая вот-вот принесет им искалеченные тела.
— Довольно, — тихо, но четко произнесла Помфри. Ее голос прозвучал как щелчок замка. — Я больше не могу этого слушать.
Она резко взмахнула палочкой, резким, почти яростным жестом.
— Силенцио!
Тишина обрушилась на палатку, словно тяжелое, глухое одеяло. Давление в ушах сменилось абсолютной, оглушающей пустотой. Исчез рев толпы. Исчез пронзительный, истеричный голос Бэгмана. Остался лишь ровный гул собственной крови в висках и прерывистое, тяжелое дыхание мадам Помфри.
Целительница опустила палочку, ее плечи слегка поникли. Она не смотрела больше на Кэтрин, уставившись в пол. В наступившей тишине ее молчание было красноречивее любых проклятий.
Кэтрин кивнула, не требуя объяснений.
Она медленно перевела взгляд на пустые койки, застеленные свежим бельем. Они ждали. А снаружи, за пологом заклятия Тишины, вовсю гремел самый зрелищный и жестокий цирк века. Они не слышали аплодисментов. Они готовились услышать стоны.
Кэтрин разжала пальцы, поставила флакон на стол с тихим, решительным щелчком. Ее мир сузился до размеров палатки, до запаха антисептика и звенящей тишины. Мир снаружи перестал существовать. Оставалась только работа. И ожидание.
Взметнув полог палатки появился первый из участников турнира. Левитирующие носилки в сопровождении четырех сотрудников министерства принесли Седрика Диггори. Его лицо было мертвенно-бледным, испачкано землей и копотью. Знаменитая черно-желтая форма Пуффендуя была прожжена и разорвана в клочья, сквозь дыры виднелась ужасная, обугленная плоть. Юноша был без сознания.
Кэтрин уже потянулась за флаконом с обезболивающим, ее взгляд был прикован к ужасным ожогам на груди Седрика, когда мадам Помфри внезапно замерла и странно ахнула — не испуганно, а скорее с недоумением.
— Постойте, — ее голос прозвучал уже не так напряженно.
Кэтрин посмотрела на лицо целительницы, а затем проследила за ее взглядом. Рука Седрика, та самая, что висела безвольно, была сжата в кулак. А из кулака торчал край того самого золотого яйца. Он сжимал его с такой силой, что костяшки его пальцев побелели, будто даже в беспамятстве он не собирался отпускать свой трофей.
Мадам Помфри быстрым движением провела диагностическим заклинанием. Свет от ее палочки озарил тело Седрика мягким голубым сиянием.
— Контузии нет, — пробормотала она, щурясь на невидимые глазу знаки. — Несколько ожогов первой степени, скорее похоже на мощную вспышку, чем на прямое пламя... и... да, пару ребер сломано, когда его отбросило. Но ничего серьезного.
Она выпрямилась, и по ее лицу впервые за сегодняшний день пробежало что-то похожее на облегчение, смешанное с горькой иронией.