Замок, казалось, сам готовился к празднику. Каменные стены, обычно хранящие тайны веков, теперь отражали свет свечей и гирлянд, создавая ощущение волшебства. Даже суровые статуи, казалось, смотрели на происходящее с легкой улыбкой. Время, хоть и замедлилось, но не остановилось. Оно несло с собой не только холод и снег, но и предвкушение праздника, смеха и танцев, которые должны были растопить лед и вернуть тепло в сердца студентов, готовящихся к самому волшебному времени года.
***
Тихий, морозный вечер двадцать третьего декабря окутал Ароншир своим ледяным дыханием. В маленьком домике, словно в коконе, благоухало смолистыми сосновыми ветками, успокаивающей сушеной лавандой и приглушенным воском единственной свечи, робко освещавшей стол.
Посреди этой умиротворяющей, но какой-то болезненно пустой тишины стояла Кэтрин, собирая вещи. Не для себя. Ее руки, привыкшие к выверенной точности движений, методично укладывали в простой холщовый мешок грубый, но теплый свитер ручной вязки. Угольно-черная пряжа, слегка колючая на ощупь, хранила в себе тепло, и Кэтрин, проведя ладонью по ткани, представила, как он согреет широкие плечи, защитит исхудалое, изможденное тело от сырости пещер и пронизывающего ветра. Рядом устроились привычные флаконы: антисептик, обезболивающее, общеукрепляющее. Небольшая упаковка с припасами. И в самом низу, бережно завернутая в чистую льняную ткань, — коробочка имбирного печенья из Сладкого королевства. Маленькая, почти нелепая слабость. Напоминание о том, что жизнь — это не только борьба за выживание.
С потолочной балки за ней, огромными, мудрыми глазами, наблюдала Эйр. Сова тихо щелкнула клювом, словно задавая безмолвный вопрос, полный укора.
— Я знаю, — тихо проговорила Кэтрин, заправляя непослушный локон за ухо. Ее голос прозвучал неожиданно громко в этой уютной тишине. — Я знаю, что сказала бы Дора. Но поступить иначе я уже не могу.
Эйр нахохлилась, превратившись в большой пушистый шарик с глазами-блюдцами, но явных признаков протеста не проявила. Она давно привыкла к странным поручениям своей хозяйки. Кэтрин едва заметно улыбнулась, повернувшись к столу, где уже лежал другой подарок, аккуратно завернутый в простую, но элегантную бумагу.
— А тебе, моя красавица, предстоит дальний перелет. В Лондон. — Ее пальцы с нежностью коснулись теплого шерстяного шарфа цвета хвойного леса, связанного для Римуса. Рядом лежал новый, в кожаном переплете, ежедневник из плотной кремовой бумаги — практичный, солидный и без намека на сантименты. Именно то, что он больше всего ценил. — Отнесешь Римусу? Чтобы он не забывал, что у него есть друзья, которые о нем помнят.
Она аккуратно перевязала упаковку бечевкой, прикрепив небольшой пергамент с короткой надписью: «С Рождеством. Не забывай, что в мире есть не только работа. Кэт.»
В этом году у Кэтрин был свой, особый ритуал, помогавший ей сохранять равновесие. Раз в неделю, обычно вечером в среду, Эйр приносила конверт с аккуратным идеально ровным почерком. Письма от Римуса.
Они не были похожи на обычную переписку. Это были целые трактаты, исписанные с обеих сторон плотной бумаги. На первый взгляд — бесконечно вежливые и подробные наблюдения за природой: о том, как первые заморозки сковали улицы по дороге в Архивы, о настойчивой вороне, что каждый день вышагивала по карнизу напротив его окна, о качестве чая в новой лавке на углу. Кэтрин отвечала тем же, о новом котле, новом виде пряжи смеси мохера и шелка, об интересных клинических случаях заботливо предоставляемых братишками Уизли.
Но между строк, в оговорках, в подобранных с невероятной точностью метафорах, велся совсем другой, гораздо более важный разговор. Он спрашивал: «Держишься ли ты?». Она отвечала: «Да, но это трудно». Он сообщал: «Одиночество давит сегодня сильнее обычного». Она поддерживала: «Я помню наши беседы, они со мной».
Они мастерски поддерживали иллюзию их прошлогодних долгих, вдумчивых прогулок по замковым коридорам, перенеся ее на бумагу. Это было интеллектуальной игрой, тонким и приятным отвлечением от давящей рутины Больничного крыла и постоянного, как гул набата, напряжения Турнира.